Элла Панеях / 23 ноября

«Не знаю»

Видеообращение майора Дымовского как будто спустило триггер: в блогах только и делают, что обсуждают состояние дел в МВД, запрос в Яндексе на «капитальный ремонт милиции» — недавнюю инициативу горсточки пермских активистов — дает 76 тысяч ссылок, жалобы и признания майора — он, между инвективами, не краснея, признает, что сам незаконно возбуждал уголовные дела под давлением начальства, — просочились даже в официозные СМИ. «Почин» породил целую волну последователей — сейчас онлайн можно увидеть видеообращения других милиционеров, экс-прокурора, действующего военного прокурора, московского гаишника... по всему судя, список не закрыт.

Не считая эмоциональных возмущений отдельными актами милицейского беспредела и планового отпора клеветникам любимой власти в исполнении членов народного движения «Не замай!», содержательная реакция в блогах делится на две части: «а чо, кто-то не знал? подумаешь, тоже новость» и «ой, какой ужас нам открылся, нужно немедленно все исправить». Это не единственный случай подобной выборочной слепоты; я, скажем, привыкла получать аналогичную реакцию, когда описываю чудеса функционирования российской системы контроля над бизнесом — то есть над всей, в сущностью, производительной деятельностью населения. Все, кто может позволить себе не замечать, старательно «не знают». Все, кто вынужден напрямую сталкиваться с чудовищно нелепой, контрэффективной и лживой насквозь реальностью повседневного взамодействия государства с попавшими в его орбиту гражданами, воспринимают ее, эту реальность, как единственно возможную, страшно удивляясь, если кто-то со стороны начинает ахать и возмущаться. Только практики регулирования, превращающие покупку в офис пачки бумаги в трехдневную бюрократическую эпопею, требующую подписи двух первых лиц предприятия (директора и финдира), а покупку в офис же печенья и сливок к чаю — в противозаконную махинацию (проверяющие гоняются за такими покупками, расценивая их как уход от налогов) едят лишь наши силы, время и деньги. Причуды регулирования работы правоохранительных органов едят жизни. В буквальном смысле.

Как вам, например, такое? У оперативного работника существует не просто план по выявленным преступлениям. У него план структурирован по видам правонарушений. Вот в неком регионе (все совпадения прошу считать случайными, а случай гипотетическим) начальство требует отчитываться отдельно по побоям, нанесенным несовершеннолетними, а отдельно — по взрослым драчунам. Результат понятен: каждый месяц милиционеры «оформляют» в качестве уголовных преступлений несколько банальных детских драк — план-то выполнять надо. Строится план очень просто: показатель прошлого периода плюс один случай. Если в результате хорошей работы (или мало ли почему еще? — хоть в результате пресловутой «стабилизации») у тебя в районе снизилось количество преступлений, приходится фальсифицировать. Если повысилось — прятать. За другой период времени в том же регионе подростки, если верить отчетности, всерьез практически не дрались. Причина проста: отчетность по «побоям» в этот период сдавалась без возрастного разбиения, и милиционеры, сами вчерашние дворовые мальчишки из агрессивных, с облегчением вздохнули и бросили ломать детские судьбы; план по побоям теперь можно было выполнить и на взрослых дебоширах.

Если у патрульно-постовой службы недовыполнен план по задержаниям пьяных — будут пастись у ларьков, хватая каждого, кто кажется хоть немного навеселе. Если выполнен — добрый дядя милиционер может даже домой отвести алкаша; замерзший на участке никому не нужен, а с родственников можно взять денег за услугу. А гаишник по случаю борьбы с злоупотреблениями в органах должен за день оштрафовать хоть одного «сотрудника». Проблема решается просто: звонишь другу, просишь — заплати штраф, деньги я тебе отдам. Не ловить же своих на общих основаниях, действительно. Зато — известное явление — дорожные полицейские, в начале смены беспрекословно выписывающие официальные штрафы особо сознательным, к концу смены от предложения заплатить по квитанции могут озвереть и устроить водителю серьезные неприятности. План у человека выполнен, лишний квиток ему сейчас во вред, а не на пользу.

По убийствам у милиционеров план тоже имеется, да. Не спешите хвататься за голову: как правило эта проблема решается куда более гуманным способом, чем можно подумать из предыдущих примеров. Если на участке у начальника ОВД завалялся лишний труп — а значит, возникла угроза, что в следующем отчетном периоде план повысят, и откуда тогда брать дополнительного убиенного? — он его... продает. То есть буквально: обзванивает коллег, и интересуется: дружище, вот у меня есть жмурик, есть подозреваемый к нему, тебе не надо? Десять тысяч рублей — и дело переходит к соседям. А что, ну, ехали мимо по чужой территории, увидели труп, раскрыли дело.

Несмотря на все сказанное, не стоит ненавидеть милицию: она далеко не самый плохой элемент нашей правоохранительной системы. Последний человек, которого еще будет интересовать ваша действительная виновность на вашем пути от подозрения к тюремным нарам — это милиционер, добывающий доказательства и признания. Он еще может прийти к выводу, что схватил не того, и не инициировать возбуждение дела. Вся дальнейшая цепочка «следователь — прокурор — судья», каждый из которых формально не по одному разу проверяет предшественника, прежде, чем дать делу ход, — на практике предназначена лишь для того, чтобы дело «оформить», а фигуранта «упаковать». У всех план, и у всех план напряженный. По «обвинительному уклону» российского суда не отписался только ленивый. Но дело в том, что и у следователя, с того момента, как он принял дело из рук оперативника, появляется отчетливый интерес не прекращать его ни при каких условиях. Это и само по себе будет расценено начальством, как вопиющая недоработка, и повредит выполнению плана по делам, доведенным до суда. А время не резиновое, и силы свои, не дядины, а риск, в случае если сядет невиновный, практически нулевой.

А ходатайство о том, чтобы упрятать подозреваемого в СИЗО, удовлетворяется судом — у нас же теперь все цивилизованно, такие вопросы суд решает — практически в ста процентах случаев. Что происходит в СИЗО — а хоть бы и ничего не происходило; вполне достаточно тесноты, вони, страха, специфических соседей и полной изоляции от внешнего мира. А частный (то есть реальный) адвокат в общем случае — когда речь идет об обыкновенном человеке «из простых» — появляется лишь на этапе следствия, то бишь оформления, когда дело практически «сшито» и обратный ход больно ударит по всем участникам. А прокурор несет ответственность за то, чтобы дело не развалилось в суде или в ходе следствия, с того момента, как он подписал разрешение на его возбуждение. А судью не только за оправдательный, но и за необычно мягкий приговор замучают проверками: председатель суда как огня боится обвинения в коррупции — а коррупцию почему-то в нашей системе принято подозревать в первую очередь в случае снисхождения к подсудимому.

Другими словами: вот эти ужасы, которые сейчас граждане рассказывают друг другу на форумах про милицию — это практически все правосудие, на которое может расчитывать средний «клиент» правоохраны. Образованные и важные законники выше по цепочке, которые в жизни своей не ударили живого человека, только проштампуют приговор. В лучшем случае — смягчат наказание: переквалифицируют дело, дадут условный срок.

Наверняка не меньше половины читающих сейчас про себя думают: тоже мне, открыла Америку. Что, кто-нибудь не знает, как жизнь в стране устроена?

Не знает. Очень старается не знать. И если вы — вот Вы — знаете, то скажите это. Не в видеообращении, не на запрещенном митинге, не в лицо человеку в форме. Хотя бы просто тихо скажите в следующий раз, вместо того, чтобы высокомерно пожимать плечами — наивняк, мол, жизни не знает. Просто сделайте так, чтобы «не знать» было невозможно. За это, уверяю вас, не убивают.