Кирилл Рогов / 12 ноября

От недо- до не- и обратно,
или Диспут о стакане

На днях побывал на семинаре «20 лет политической трансформации в России — что не рухнуло со Стеной?», организованном Андреем Илларионовым. Мероприятие получилось чрезвычайно интересное. Надо отдать должное А.И.: он придумал и задал формат, в котором попытался соединить политологический академизм и актуальный антипутинизм, т.е. поместить наши наблюдения над настоящим в перспективу сравнительной политологии.

Этот формат был задан как темами сессий («Теории модернизации обществ с авторитарными и тоталитарными режимами и Россия»; «Практика политической трансформация в СССР, России и других постсоветских государствах в 1989–2009 годах»; «Состояние современного российского общества и среднесрочные перспективы политической либерализации в России»), так и диапазоном приглашенных (всего — 16 человек) — от российских представителей западного политологического мейнстрима (В. Гельман, К. Яновский) до Бориса Немцова и Г. Каспарова, между которыми расположились незаметный классик современной российской политологии Дмитрий Ефимович Фурман, глава «Левада-центра» Лев Гудков, темпераментная Шевцова, Юрий Афанасьев, И.М. Клямкин и др. Было действительно любопытно, но, как я и предположил еще в ходе семинара, времени явно не хватило. То есть хватило ровно на то, чтобы понять те различные значения, которые придают разные люди одним и тем же словам, и те «болевые» точки, на которых спотыкается мысль и возникают споры.

Ничуть не претендуя на адекватный отчет, изложу лишь тот сюжет, который показался мне самым важным и который, собственно, продолжает мои собственные размышления последних месяцев и недель. Наиболее полно, емко и убедительно эту концепцию изложил Д.Е. Фурман. Демократический переход потерпел поражение в России в декабре 1991 года: подписание Ельциным беловежских соглашений (на что у него не было мандата) предопределило консолидацию в России «непримиримой» (как говорили в 90-е годы) оппозиции. Это в свою очередь предопределяло невозможность в дальнейшем демократического «перехода». То есть мирной смены власти путем выборов, при которой уходящие не теряют «всего» и не беспокоятся за личную безопасность. В результате, задача сохранения власти становится императивом и краеугольным камнем политического процесса для тех, кто у власти находится. Траектория предопределена. Все последующие политические перипетии — лишь отражения того, как власть справляется с решением этой задачи, при помощи каких инструментов. Путин — просто высшая точка, «акме», как выразился Дмитрий Ефимович, этой траектории развития. (Обнадежил Д.Е. лишь тем, что апогей этой органической эволюции позади, и мы присутствуем сегодня уже на театре ее заката.)

Собственно, в целом ряде выступлений этот взгляд в том или ином виде проступал. Ограничение времени жизнеспособности демократического проекта в России 1993 годом казалось уже вольномыслием и прекраснодушием. Тезис о том, что демократический проект прошел точку «демократического невозврата» в течение нескольких месяцев 1991 года, повторялся несколько раз в разных выступлениях. В целом, опыт российского постсоветского политического бытия представал тотально неудачной или даже иллюзорной попыткой с совершенно закономерным, запрограммированным финалом («трансформация одной властной монополии в другую властную монополию», И.М. Клямкин; «Россия/СССР — законченная целостная система, которая существует в таком состоянии со второй половины XIX века», Ю.Н. Афанасьев).

Ничуть не ставя под сомнение оригинальность Д.Е. Фурмана (пожалуй, самого тонкого и чуткого современного российского политолога), отметим, что в целом этот взгляд широко распространен сегодня и в известной степени может рассматриваться как методологическая реакция на господство транзитологической парадигмы в предшествующую эпоху. Дискуссия в Journal of Democracy 2002–2003 годов не только поставила крест на транзитологии (ср. название открывшей ее статьи Томаса Карозеса «The End Of The Transition Paradigm»), но и создала новую моду — моду на изучение псевдо- и квазидемократий, так называемых гибридных режимов. Подобно тому, как раньше всякий незавершенный политический режим мыслился в терминах незавершенности перехода к демократии, теперь эта незавершенность стала рассматриваться как сущностная характеристика, собственно — гибридность.

Безусловно, изменение угла зрения оказалось во многом продуктивным, позволило отказаться от многих схематических конструкций и стимулировало интерес к аномалиям и конкретике недодемократий. Но в целом это увлечение выглядит слишком «зеркальным» по отношению к увлечению предшествующему. И в сущности, задает новую телеологию, в рамках которой гибридные режимы описываются уже теперь не как незавершенные демократии, а как незавершенные, неконсолидированные авторитаризмы (ср. термин Левитски и Уэй «соревновательный авторитаризм», competitive authoritarianism). В результате, полемика двух подходов время от времени напоминает знаменитый философский вопрос о стакане: то ли он наполовину пуст, то ли наполовину полон.

Возвращаясь к схеме Фурмана, можно вспомнить, например, что распад СССР и легитимность этого события вовсе не являлись важной политической темой, так сказать, «линией политического фронта» в конце 1991 и в 1992 году. Наоборот, «возвращение в Россию» выглядело вполне перспективной стратегемой новой, постреволюционной национальной идентичности. «Бегство из СССР» на тот момент отвечало достаточно широкому кругу политических представлений и мифологем от антиимперского западничества до правого национализма и — по дороге — мифу массового сознания о России как экономическом доноре своих имперских окраин.

Тема «возвращения в СССР» и нелегитимности беловежских соглашений была поднята коммунистами и приобретала все больший вес позднее, на фоне разрастающихся экономических проблем. «Линией политического фронта» она стала лишь после разгона «хасбулатовского» парламента, полностью разделявшего с Ельциным ответственность за решения конца 1991 года. То есть именно тогда, когда оппозиция, возникшая вследствие «раскола победителей», была сметена, Ельцин остался перед лицом новой, а точнее — старой коммунистической оппозиции единственным ответственным за те решения. Но даже после этого вопрос о легитимности «нового режима» был преимущественно сфокусирован на событиях 1993 года. Это требует специального исследования, но я бы не удивился, если бы выяснилось, что тема «беловежского преступления» как политический миф окончательного оформилась уже во втором ельцинском сроке на фоне реального роста постимперской ностальгии и в процессе подготовки импичмента.

Иными словами, тезис о том, что формирование «непримиримой оппозиции» (что в свою очередь закрывало возможности мирного перехода власти) был предопределен фактом беловежских соглашений, выглядит сегодня убедительным лишь в контексте наших знаний о том, как развивались отношения Ельцина и оппозиции в середине 1990-х годов. Но была ли эта траектория предопределена? Вопрос о том, почему после 1996 года коммунисты избирают курс на импичмент, а не на попытки достижения договоренностей по поводу выборов 2000 года, на которых они могли бы выставить «умеренного» кандидата, вполне имеет смысл. Более того, премьерство Примакова демонстрирует, что, в принципе, возможность такого развития событий существовала. Мне именно здесь видится окно нереализованных возможностей. Примаков не мог и не стал бы судить Ельцина за беловежские соглашения. И осталась нереализованной эта возможность не из-за них, разумеется. К 1998–1999 годам «беловежские преступления» — это не более чем тактический лозунг.

То, что многие недодемократии в какой-то момент начинают двигаться как бы в обратном направлении, нам ясно. Но почему? В какой момент? И насколько это — в свою очередь — необратимо? Каков механизм этого процесса? Можно ли это рассматривать в терминах «родовой травмы»?

Левитски и Уэй убедительны и, вероятно, правы, когда они пишут («Autocracy by Democratic Rules») что конкурентность в гибридных режимах свидетельствует вовсе не о становлении нового принципа политической системы, но есть лишь следствие ослабленности власти, и как только возникают условия для ее консолидации, конкурентность легко деинсталлируется. (Ю.М. Лотман, разбирая пушкинского «Бориса Годунова», описывал это как цикл русской истории «смута — самовластье»). Да, хорошо. Но разве не из той же ослабленности власти, открывающей дорогу конкуренции, вырастали и истории успешных переходов? То есть все дело опять упирается в проклятый стакан: то ли он уже наполовину пуст, то ли уже опять наполовину полон.

В общем, хочется потребовать от Андрея Илларионова продолжения банкета. Ибо если мы не поймем, как мы сюда пришли, то как же найти дорогу обратно?