Дмитрий Бутрин / 20 октября

Свобода без строки в бюджете

Сделанная Михаилом Саакашвили презентация будущего Акта экономической свободы в грузинском парламенте была воспринята как сенсация прежде всего в среде сторонников экономической свободы. В любом случае захватывающая история: Грузия — пожалуй, первая в истории мира страна, в которой сторонники экономической свободы имеют в правительстве, поддерживаемом президентом и парламентом, прочные позиции. Внесение же в Конституцию положений, закрепляющие принципы свободы предпринимательства, основывающиеся, в свою очередь, на идее политического либертарианства, — вещь неслыханная. Подобных положений в конституциях и законодательстве многих стран мира множество, но почти нигде они не являлись следствием соответствующей системы политических взглядов своих авторов и поэтому, даже составляя, как в США, полноценную часть госидеологии, исторически они тяжело трансформировались в сторону экономической свободы и легко — в сторону ее ограничения. В Грузии же сбывается мечта сторонников «либертарианской революции»: президент страны со ссылкой на Мизеса, Хайека и Фридмана предлагает зафиксировать в основном законе страны то, что должно следовать из их книг и статей. Читаем и восторгаемся, ждем финальной версии Акта?

Все получилось, и получилось достойно и даже более чем достойно — и не более того. Прочитав перевод выступления Михаила Саакашвили, я, с одной стороны, не пожалел пяти минут, потраченных на это чтение, а с другой — еще раз порадовался тому, что мне это, в общем, не очень-то интересно. Акт экономической свободы — важный документ не только для грузинского государства. Но я согласен с грузинскими оппозиционерами: документ имеет скорее символическое, нежели практическое значение. Более всего он пока продемонстрирует, в какой степени ограничены возможности государства в обсуждаемых вопросах и то, как важны для всех нас эти ограничения.

Наиболее яркий и чаще всего цитируемый пункт выступления Саакашвили — это положение Акта о возможности увеличения ставки любого налога или введения нового налога только на общегрузинском референдуме, принявшем такое решение. К экономической свободе это положение имеет опосредованное отношение, если имеет. Разумеется, это определенная стабильность местного налогового режима. Однако для России подобный пункт означал бы немедленное введение прогрессивного подоходного налога (уверен, что такие попытки будут, как только пройдет шок у грузинской оппозиции, немедленно предприняты в Тбилиси), рост налога на прибыль компаний, с меньшей, но высокой вероятностью роста имущественных налогов. А в случае, если этот принцип будет распространен на таможенный тариф, — сомнительно, чтобы население большинством голосов не принялось защищать все возможные отрасли экономики от «губительной» конкуренции с иностранными производителями. Устройство налоговой системы вообще таково, что большинство всегда решает, сколько оно может отобрать у меньшинства: это общее правило. Не думаю, что передача на референдум этого вопроса может считаться реализацией идеи экономической свободы, скорее это закрепление существующих несвобод на новом уровне, в чем-то даже более опасном, нежели нынешний. Главный и наиболее цитируемый пункт будущего Акта радовать не может.

«Бюджетно-цифровые» пункты Акта, выраженные в ограничении бюджетного дефицита, объема госдолга и госрасходов, меня, напротив, немало порадовали, хотя и повеселили. Здесь Михаил Саакашвили следует тропой российского министра финансов Алексея Кудрина, назвать которого либертарианцем язык поворачивается с трудом, — именно эти цифры (до 3% дефицита госбюджета, до 30% госрасходов в ВВП, до 60% ВВП госдолга) цитируются российским коллегой грузинского президента в качестве долгосрочного ориентира российского бюджета с 2004 года. И это разумные цифры, которые к свободе имеют такое же отношение, как и к несвободе: ситуации, в которой они будут ограничителем свободы, можно придумать, но нельзя предусмотреть.

Много более интересен, хотя и декларативен принцип неувеличения числа регуляторов рынка (в России уже много лет обсуждается создание мегарегулятора финансовых рынков, который вполне позволяет обойти этот принцип) и числа лицензий и разрешений (конечно, это ограничение, хотя понятно, что умный сторонник сильного государства без труда найдет, что с этим сделать). Эти пункты, уверен, будут обсуждаться грузинским чиновничеством внимательно и не без критики, но без особого страха и уж точно без энтузиазма. В любом случае, в государстве, описанном Оруэллом в «1984», министерств было, как я помню, немного, а на одном из колоссальных бетонных министерских зданий даже было написано: «Свобода — это рабство».

Ограничение привязки госрасходам к госдоходам — чуть более сильная деталь. Как и принципиальный отказ от любого ценового регулирования. «В том числе процентных ставок» — будет указано в документе, в числе прочего предполагающем окончательно запретить государству в Грузии владеть банками и финансовыми институтами. Увы, при сохранении системы центрального банка в классической форме это ограничение в долгосрочной перспективе неизбежно будет де-факто ликвидировано. Свободно конвертируемый лари — обязательство Нацбанка Грузии, а не акционеров частных банков, и разговор о «кредиторе последней инстанции» в Грузии в разгар кризиса был предметным, закончившись разовой девальвацией грузинской валюты в октябре 2008 года.

Пожалуй, наиболее интересная часть Акта, представленного Михаилом Саакашвили в черновике, — предоставление гражданам на конституционном уровне свободы выбора между частным и государственным учреждениями в вопросах господдержки и «социального сектора». В целом, помимо полицейской реформы, действительно выдающейся по эффективности, реформа соцсферы — наибольшее достижение либертарианцев в Грузии за шесть лет, которое и самой Грузии, и России, и остальному миру еще предстоит оценить. Впрочем, не будем требовать невозможного: перемен здесь стоит ждать в течение десятилетия, но не двух-трех лет, и мы ждем их и в России, где рано или поздно придется возвращаться к тем же вопросам: нам нужен грузинский опыт в этой сфере так же, как и в вопросах борьбы с коррупцией.

Можно было бы рассуждать о том, что могло бы быть зафиксировано в Акте экономической свободы — из того, что могло бы дать Грузии действительные основания ожидать рывка в экономическом развитии. Например, реализации принципа «все новое свободно» — отказа государства от госрегулирования и налогообложения новых для страны секторов рынка. Принципиальная реформа финансовой системы — Грузия вполне могла бы себе позволить отказаться от принципа поддержки ЦБ банковской системы как таковой в любой форме. Полная и безоговорочная либерализация в пенсионной сфере — тем более, что подобные проекты в Грузии обсуждались. Отказ от жесткого госрегулирования в вопросах образования. Отказ от госрегулирования трудового рынка в любых формах — тем более, что в этом в стране со столь либеральным режимом малого предпринимательства и без прироста населения нет необходимости. Некоторые правовые реформы — в том числе в вопросах, относящихся к сфере разграничения гражданского и уголовного права, к работе арбитража, к надзору в судебном процессе: эти вопросы, по российскому опыту, могут стать ключевыми в возможном новом наступлении государства на экономические и политические свободы — из самых лучших побуждений, как это случилось в России. Приходится помнить, конечно, что власти Грузии живут не в вакууме, а управляют существующим государством, целью которого не является самоликвидация. Но именно здесь реформы могут быть предложены — и быть реализованы впервые в мире.

В целом, Акт ожидается документом вполне в русле той версии экономической свободы, которую немногочисленное либеральное, но отнюдь не либертарианское меньшинство в российской власти реализует в тандеме с аморфным с точки зрения идеологии, но уж точно не либеральным большинством правительства Владимира Путина. Это, повторюсь, очень неплохо: российское меньшинство в Белом доме хорошо справляется со своими делами, чтобы сохранять вектор развития экономполитики в РФ при авторитарном режиме достаточно либеральным. Тем не менее, у российских «сторонников свободы» в правительстве есть одно отличие от грузинских: Михаил Саакашвили об этом различии, комментируя будущий Акт, уместно умолчал.

То, что меня действительно порадовало в речи Саакашвили, — то, что в ней отсутствовало, а могло бы быть. Исходя из речи, грузинские либертарианцы в правительстве страны и в администрации президента не имеют никакого желания регулировать то, что я называю «невидимыми свободами», — включаться на правах активного участника в самоорганизацию общества, сложность процессов в котором превосходит все благие намерения работодателя подарить гражданам самую правильную, либеральную и выверенную версию экономических свобод в понимании правительственных чиновников. Не было оснований ждать от властей Грузии, проделавший головокружительный путь к нормализации ситуации в политической и экономической жизни в стране, желания что-либо ограничить или запретить в этих сферах. Но вот желание улучшить, усилить, ускорить, посодействовать — печать, стоящая на лбу почти любого сторонника свободы в госаппарате. Казалось бы, все так просто — есть позитивные тенденции, давайте же давать гранты на свободные СМИ, на развитие широкополосного Интернета, на коммунальное самоуправление и общинную собственность, на третейские суды, на частные школы, на малое предпринимательство в инновационном секторе, на создание «инфраструктуры», на содействие саморегулированию в бизнесе. И вообще, давайте поможем всеми доступными государству способами всему тому, что описано в качестве целевой модели «докторами свободы»! Я далек от мысли, что в правительстве Грузии в целом свободны от этих искушений — сделать общество свободным за счет государства, как это делается, например, в ЕС. Скорее всего, пообещать это, а тем более исполнить, невозможно — Грузии пока не грозит избыток богатства. Но то, что Михаил Саакашвили ни словом не упомянул готовность грузинского государства вмешиваться в дела грузинского общества там, где его не звали, — это лучшая новость будущего Акта экономической свободы.