Дмитрий Бутрин / 20 января

Реформа ножек школьной парты

Публика в России вечно склонна обсуждать почти то, что нужно, — и все-таки чуть-чуть не то. В то время, как окружающая действительность сотрясается от дискуссий вокруг сериала «Школа», в президентском совете по нацпроектам идут дискуссии о схожих, но куда более насущных проблемах. Речь идет о так называемой национальной образовательной инициативе «Наша новая школа» — документе, претендующем на то, чтобы изложить идеологию уже идущей реформы российского среднего образования. Конечно, для тех, кто интересуется, что именно предполагается реформировать, понять, как выглядит современная школа в России, тоже полезно — судя по набору реакций на сериал, 23-летнему режиссеру «Валерии Гай-Германике» удалось довольно достоверно отобразить нынешний интеллектуально-культурный ландшафт среднего образования в РФ.

Впрочем, никогда еще в России реформаторов не останавливало несколько туманное представление о сути объекта, который они собрались реформировать. Хороша или плоха «национальная образовательная инициатива», она уже освящена посланием президента Дмитрия Медведева Федеральному собранию, а потому, исходя из государственной логики, не может содержать принципиальных ошибок. Именно поэтому для тех, кто предметом действительно интересуется, имеет смысл обсуждать не то, что показано в «Школе», а то, какой сериал сняла бы на натурном материале новая Гай-Германика спустя 5–6 лет, когда часть «инициативы» будет реализована, и понравится ли нам этот сериал больше, чем нынешний. Сам по себе текст «инициативы» краток (в имеющемся у меня проекте осени 2009 года 17 страниц, что для относительно подробного описания идеологии реформы такого института немного) и лаконичен. Ценность его — в том, что он позволяет судить, в какой мере (на внешний взгляд!) четыре наиболее существенных события последнего десятилетия в школьном образовании в России — последовательное введение ЕГЭ, передача четверти содержания школьной программы на откуп регионам и школе, реализация нацпроекта «Образование» с экспериментами с «нормативно-подушевым финансированием» школ и частичное укрупнение школ — могут считаться в будущем отдельными несистемными экспериментами, а также дает возможность предположить, каковой будет стратегия государства в отношении медленно развивающегося сектора негосударственного школьного образования и вообще школьного образования, практикующего существенные отклонения от принятой в системе образования нормы.

Для тех, кто не обнаружил документа в сети, отвечу на вопросы, исходя из собственного понимания прочитанного текста. Оговорюсь сразу, я не могу претендовать на профессиональное понимание темы; впрочем, был бы против того, чтобы понимание темы было сугубо профессиональным: потребители школьных услуг в РФ — также не педагоги.

С точки зрения авторов «инициативы», эксперименты последних лет являются частью ранее существовавшего плана, для реализации которого сейчас вроде бы сложились достаточно благоприятные условия в силу демографических причин: школьников будет в ближайшие годы меньше, чем в 90-е, что позволяет финансировать каждую школу и каждое ученическое место несколько больше, чем ранее (так, в бюджетах 2008 и 2009 годов простое несокращение расходов на образование позволило серьезно повысить расходы системы на одного учащегося). Все четыре реализующихся эксперимента признаются «инициативой» составляющими разных элементов плана. ЕГЭ считается одной из составляющих целой системы внешнего контроля качества образования школьников разной ступени. Эксперимент с «региональным компонентом» в образовании предполагается модифицировать довольно существенно. 70% школьной программы будет инвариантной. Региональный компонент, служащий в последние годы объектом постоянных экспериментов региональных властей (чего туда только не включали — в Подмосковье, например, были идеи вввести предмет вроде «духовного краеведения», сиречь курса географии религиозных святынь региона, а это где-то и посерьезнее, чем обязательный Закон Божий), предполагается в порядке унификации программ отменить вообще. 30% вместо нынешних 10% программы, исходя из «инициативы», отдается на выбор самой школе. Эксперименты нацпроекта 2006–2008 годов расширяются — так, Минобрнауки намерено массово привлекать в школы учителей с базовым непедагогическим образованием (учитывая качество российского педагогического образования, которым пугали абитуриентов еще в 80-х, — это прорыв). Наконец, плохо это или хорошо, но укрупнение муниципальных школ — в малонаселенных пунктах — государство скорее всего будет продолжать с еще большей энергией.

Кроме того, важной составляющей «школьной реформы» предполагается демонстративное уравнивание негосударственных и государственных школ с точки зрения отношения к ним государства. Частные школы, по крайней мере по нынешним планам, в перспективе получат тот же доступ не только к «школьным ваучерам» — деньгам нормативно-подушевого финансирования — но и к государственной программе грантов школам. Система грантов, сейчас находящаяся в зачаточном состоянии, предполагает, что дополнительные деньги на некоторый период будут выдаваться школам в двух целях — поддержка школ любого происхождения, достигших некоторых выдающихся показателей, и поднятие среднего уровня школьного образования на конкретной территории до некоторых целевых значений, диктуемых содержанием новых стандартов.

Все это на фоне отсутствия в 1992–2005 годах какой-либо более или менее внятной концепции работы в стране среднего образования как такового (в это время оно существовало преимущественно как институт социального призрения, в меньшей степени — как способ решения социальных проблем родителей бэби-бума поздних 80-х и уж в минимальной степени — как способ предоставления каких-либо знаний за пределами письма, основ математики, физической географии и минимального кругозора в остальных предметах), вроде бы, не может не радовать. Еще 10 лет назад смысл школьного образования в России был весьма туманен, во всяком случае, для 90% школьников то, что оставалось у них от курса 10–11 лет обучения, могло бы, видимо, быть без ущерба для кого-либо дано им за два-три года в возрасте 10–13 лет, и такие задачи решались еще в XIX веке в рамках государств, не считавших нужным иметь суммарные госрасходы выше 5% ВВП. Для 10% школьников вполне хватило бы остатков былой мощи образовательной системы СССР.

С другой стороны, меня «национальная школьная инициатива» почти не обрадовала, и на то есть сразу несколько причин.

Во-первых, текст концепции-доктрины почти не содержит никакого содержательного обсуждения места и роли самого института среднего образования в обществе. Текст достаточно смело констатирует, что задача «предыдущей» школы (советской, являющейся, как и большинство систем обязательного среднего образования в мире, от США до Японии, калькой с модели прусской школьной системы 1840–1870-х годов) — поддержка перехода общества от аграрной стадии к индустриальной. Какому предположению об обществе будущего будет комплиментарна предлагаемая целевая модель среднего образования, «инициатива» не сообщает. Говорится лишь, что клиент системы должен отвечать на выходе требованию возможности «непрерывного образования», формирования «творческих компетентностей» в дополнение к «знаниям и технологиям», быть готов затем к «переобучению». Среда же, в которой бывший школьник должен чувствовать себя достаточно уверенно, предполагает «постоянное обновление, индивидуализацию спроса и возможностей его удовлетворения». Конечно, столь туманные фразы можно читать как угодно — я же для себя перевел их так: «Школьник после такого образования должен быть готов к чему угодно — куда он попадет после 11–12 лет образования, мы понятия не имеем». Конечно, в сравнении со старой системой — это прогресс: в позднем СССР и особенно ранней РФ школьника «готовили к жизни» в мире, возможность существования которого к моменту получения им аттестата была крайне сомнительной.

Тем не менее, сама идея принудительного обучения детей к тому, что неизвестно учителям, выглядит очень странно. В конце концов, в нынешнем состоянии работавшая полтора десятилетия вхолостую система среднего образования видимого вреда обществу не нанесла — если не считать движения «Наши» — и, при некотором смягчении правил игры, не нанесет. В конце концов, если у школы как важнейшего института социальной инженерии нет явной цели (как, впрочем, и у всей социальной инженерии) — возможно, это и хорошо. Важно лишь не репрессировать элементы, выбивающиеся из системы: развитие ее «снизу» едва ли не важнее, чем любые реформы.

Планы «инициативы» на ЕГЭ и вообще оценку унифицированного знания я внешним взглядом оценил бы как движение в направлении странном. ЕГЭ по образовательному минимуму — это понятное явление. Но единообразная система госконтроля всего образовательного процесса, целью которого является подготовка «человека адаптивного», — очень сомнительна. Если ЕГЭ как таковой может сейчас сдать школьник даже после домашнего обучения, то распространение контроля на все стадии процесса — это действительно, как опасаются противники ЕГЭ, подготовка детей к непрерывной сдаче тестов. Жизнь, слава Богу, не устроена как вопросник ЕГЭ, инструмент сугубо прикладной и к реальной жизни отношения не имеющий. Итоговый ЕГЭ — лишь альтернатива неизменности советской школьно-вузовской системы. Но идея всю жизнь питаться таблетками — сомнительна.

Еще одним крайне подозрительным моментом «инициативы» я счет особый упор на поддержку «талантливых детей» в системе школьного образования. Сама по себе советская система выделения «талантов» среди учащихся во многом компенсировала недостатки «прусско-советской» системы среднего образования, предлагая небольшой части школьников избавление от железобетонных истин советских учебников, призванных исходно обучением «жи» и «ши» превратить крестьян в пролетариев — авангард рабочего класса. То, что «инициатива» предлагает усилить эту работу, позволяет оценить так, как оценивают сами ее авторы возможный эффект от всех реформ для обычной, неэлитной школы. Оценивают весьма скептически.

Наконец, еще один момент в «инициативе» не раскрыт вообще — хотя, как с точки зрения экономических свобод, так и с точки зрения экономики, он является ключевым. Среднее образование в документе рассматривается как принципиально некоммерческий институт. Это неудивительно — на прямой вопрос о возможности коммерческих школ, извлекающих прибыль из обучения детей, или использовании «школьного ваучера» для оплаты домашнего обучения (а это на практике тот же вопрос) причастные к концепции впадают буквально в ступор. В лучшем случае констатируется, что школа — не место для коммерции, а образование — категорически негодный объект для инвестирования в расчете получения материальных прибылей. Для опровержения этого тезиса, являющегося прямым наследником советской идеологемы о принципиальной бесплатности среднего образования, достаточно знакомства с творчеством Гай-Германики: денежное обращение в школах РФ существует и развито. И будет развиваться далее — или «в белую», или как коррупция школьного персонала.

Но дело не в этом. Вопрос о коммерческом секторе в среднем образовании, об экономике школы как института, о трансформации самого института образования под воздействием экономических процессов — наиболее интересный во всех мировых дискуссиях о том, что в будущем придет на смену «прусской школе», которая в основе своей является элементом «прусского государственного социализма», предтечи множества вполне экспериментальных социальных институтов XX века. Проблемы последних являются ключевыми проблемами мировой политики в XXI веке — идет ли речь о здравоохранении, пенсионных системах или об инновациях, армии и системе международной безопасности. Увы, для института, цикл работы которого рассчитан более чем на десятилетие, а влияние реализации этого цикла — на несколько десятилетий, позиция «давайте мы не будем вдаваться в эти вопросы, их даже ведущие философы и социологи признают не имеющими удовлетворительного ответа» лишает интереса к большей части того, что говорят ее носители. В этом случае будет то, что создадут другие и без оглядки на нас.

Пока же можно без особой радости резюмировать. Существенных изменений в функционировании обязательного среднего образования в РФ «национальная образовательная инициатива» не предполагает. Предлагается улучшить положение частных школ, «размыть» сторонними кадрами ныне в основном закрытое сообщество профессиональных педагогов советской школы, в определенной степени децентрализовать составление «обязательной школьной программы», ликвидировать отдельные эксцессы советской модели образования и лишить ее оставшихся в прошлом фантомных целей, усиливая акцент на необходимости соответствия формальным показателям качества знаний, преподающихся в рамках «обязательного стандарта». Скорее всего, происходящее будет лишь начато — для меня, например, уже сейчас очевидно, что скорость изменений в настроениях общества по отношению к школе сделает необходимым спустя несколько лет вернуться к вопросу, что такое школа и чему в ней учат. А значит, Валерии Гай-Германики есть к чему готовиться: при всем консерватизме института среднего образования лица среднего школьного возраста намного быстрее, чем взрослые, улавливают из воздуха, чему учиться, а что — безжалостно прогуливать.