Дмитрий Бутрин / 19 января

Тактика негосударственного переворота

Некоторую растерянность в рядах людей, наступившую сразу после рождественских каникул, отрицать невозможно. Уже в течение месяца огромная страна существует без привычного представления о том, что она несчастна, проклята и на пространствах, столицей которых князем Юрием Долгоруким избрано самое мерзлое болото в округе, никогда и ничего не изменится. Сохранение этого строя мысли стало, наоборот, популярнейшей формой эскапизма. В пейзажах внутренней эмиграции появились новые виды — если ранее провозглашение «ничего не получится» делалось в пустые небеса, то теперь оно адресовано шарику, запущенному веселящимся студентом на проспекте Сахарова, — ничего не получится именно у этого студента. В свою очередь студенты и примкнувшие к ним, как и предписано русской историей, нигилисты, анархисты, социалисты и временно исполняющие обязанности евреев хипстеры, размышляют о выборе Долгорукого легкомысленно — им кажется, что Москва, право слово, не такой уж и пропащий город, да и страна небезнадежна. Но все же непонятно, как оно все пойдет дальше, потому что уже сейчас очевидно, что будет то, что сделаешь сам: второй том «Что делать?» ни Борис Акунин, ни Дмитрий Быков, ни даже Алексей Навальный не то что не опубликовали, а даже еще и за письменный стол с ним не садились. Мало того, есть совершенная уверенность в том, что публикация любого программного текста о том, как нам обустроить страну в 2012 году, вызовет лишь яростную полемику и раскол в рядах впервые объединившейся оппозиции, которого уж точно сейчас не желает никто. Владимир Путин попробовал было зайти с другой стороны — и, уверен, отшатнулся с ужасом. Можно было как угодно реагировать на его инициативу «на будущих честных выборах я выиграю, купив порядка 10 миллионов голосов врачей и учителей повышением зарплат до уровня среднего класса», — негодованием, указанием на иллюзорность успеха (опыт покупки голосов военнослужащих и полицейских был довольно разочаровывающим, не так ли?), протестами — но никак не игнорированием этого в высшей степени хитроумного плана. Действительно, никто не собирается обсуждать, как жить после выборов, никто даже всерьез не обсуждает, как жить после Путина, — все обсуждают, как это здорово — вернуть себе национальное достоинство и самоощущение нормальной страны, по ошибке или по неопытности на несколько лет втянувшейся в какие-то глупости вроде плана-2020. Надолго ли хватит этого в высшей степени эфемерного чувства? Ну да, небезнадежно. Дальше-то что, вопрошают нас?

Чтобы понять, что возможно делать дальше, необходимо иметь гипотезу о том, что именно и как произошло. Я полагаю, большинство наблюдателей дезориентировано характером протестного движения, стартовавшего 5 декабря собранием на Чистых прудах и развивающегося параллельно в политической и неполитической формах с участием одних и тех же людей. У этого есть простое, хотя и неочевидное объяснение: одни и те же лозунги и задачи выдвигаются принципиально разными группами игроков с различающимися по существу, но при этом сходными до степени смешения задачами.

Первая группа, с некоторым упрощением, — это «политики», претендующие на тот объем власти, который мог бы быть ими получен в рамках правового поля, если бы действующая исполнительная власть не нарушала законов, при этом также незаконно манипулируя ресурсами власти судебной и власти законодательной. Для них честные выборы — это наиболее желательный, а для большинства из них и единственный приемлемый способ получения власти. Ответ на вопрос: «Зачем им нужна политическая власть?» не имеет значения — этот вопрос вправе задать им их потенциальные и реальные избиратели, так же как вправе они получить ответ и поверить или не поверить этому ответу. Важно то, что в духе законов России, не запрещающих политическую деятельность, они вправе на эту власть претендовать — но поскольку прямой и предписанный законами способ для них закрыт, и закрыт незаконно, они используют для достижения своих целей другой способ — организацию и участие в протестной активности.

Это не только сторонники существующих зарегистрированных партий и движений — скорее, наоборот, это представители структур, не допущенных к политическому процессу исходно. Тем не менее, они представляют себе позитивную программу собственных действий в случае, если протест достигает своих целей. Они предполагают, какие цели будут ставить перед собой они и их конкуренты, как они будут взаимодействовать и противодействовать друг другу. Они, грубо говоря, знают, чего хотят, и для них законный и честный способ этого добиться был бы так же приемлем, как и любой другой такой же с точки зрения затрат.

Вторая группа — люди, цели и приоритеты которых, равно как и их деятельность, не предполагают претензий на политическую власть в том смысле, в котором на нее претендует первая группа. Насколько я могу судить, их мотив — это несогласие не с отсутствием власти в руках первой группы, а вытекающая и из этого, и из нарушения закона властной корпорацией невозможность в России какого-либо нормального политического процесса, который мог бы служить целям, которые приписываются политическим процессам политологами и социологами. Упрощенно, их задача — организацией и участием в протестных действиях добиться расклада сил, при котором процесс конкуренции политических идей был бы свободен в такой степени, чтобы или появились те партии, которым они могли бы отдать свои голоса, или же необходимость интересоваться состоянием политической сферы в стране для них лично исчезла. Они, в отличие от первой группы, не предполагают, какие цели и задачи в нормальной ситуации будут ставить перед собой люди, занятые политическими занятиями, как они будут друг с другом конкурировать и взаимодействовать вне рамок, регулируемых законами, и что из этого всего выйдет. Вероятно, в каком-то смысле они не знают, чего они хотят. Но они знают, каким образом они считали бы справедливым обустроить окружающую политическую реальность, чтобы любое проявление этой реальности они считали правомерным и приемлемым для себя и для окружающих.

С точки зрения текущих, конъюнктурных целей и первой, и второй группы, они неразличимы. Слоган «честных и справедливых выборов» при первом приближении устраивает обе группы, обе группы разделяют мнение о том, что базовым препятствием для достижения таких целей сейчас является намерение властной корпорации сохранить за собой максимально возможный объем властных полномочий как законными, так и незаконными способами, обе полагают, что наиболее реалистичный способ достижения этих целей — давление на власть через протестную активность. Сама по себе протестная активность рассматривается ими в одинаковой парадигме — это демонстрация нарастающей возможности применения насилия по эскалационной схеме: сопротивление будет вызывать все более жесткие лозунги, все более жесткие требования, все более бескомпромиссную позицию и все большие шансы на силовой, а не мирный характер противостояния. Обе группы при этом, насколько я могу судить, не заблуждаются в базовом правиле этого противостояния, в котором, заметим, не сомневается и властная корпорация, — проигрывает тот, кто в итоге приближения к «силовому барьеру» вынужден все же прибегать к насилию, проигрывает так или иначе, вопрос лишь — как быстро и по какому сценарию. Это особенность именно текущего момента и текущего состояния общества — собственные потери от революционного сценария и гражданского противостояния оцениваются выше, чем собственно сохранение или приобретение какого-либо значимого количества власти. Этим все мы обязаны крушению советской власти, всегда акцентировавшейся на возможности силового подавления политического протеста: достаточно было в августе 1991 года продемонстрировать неготовность стрелять, и в октябре 1993 года ее было поздно демонстрировать и новой властной корпорации, и сторонникам реставрационного проекта — само по себе насилие ничего не дало ни той, ни другой стороне, ни о каких массовых репрессиях для подавления протеста, равно как и ни о каком вооруженном сопротивлении уже через несколько недель речи не шло. Вопрос о власти, как показали последовавшие выборы 1994 и 1996 годов, решался как угодно, в том числе и обманом, и манипуляциями, — но не прямым вооруженным противостоянием, если речь не шла о Северном Кавказе, действительно совершенно отдельном с этой точки зрения регионе, о котором по-прежнему проблематично говорить даже как о «регионе России».

Тем не менее, эти группы «политиков» и «неполитиков» разграничены и при общих целях выполняют в протестной активности принципиально разные задачи. Приоритет «политиков» — пассивное избирательное право, реализующееся через активное, их задача в широком смысле — быть избранными, что невозможно без права других их избирать. Приоритет «неполитиков» — активное избирательное право, невозможное без полноценности пассивного избирательного права, их задача в том же смысле — обеспечить полноценное право избирать, чтобы это право давало возможность всем желающим быть избранными и свободно заниматься политической деятельностью. Не стоит при этом считать «политиков» движимыми исключительно своекорыстным интересом, а «неполитиков» — личностями, настроенными альтруистически: скорее наоборот, большая часть «политиков» в протестном движении 2011–2012 годов, по моим соображениям, мотивирована преимущественно теми или иными политическими идеалами, тогда как «неполитики» в основном движимы сугубо прагматическими соображениями — для них неприемлемы практические следствия авторитарного характера российской власти вне чисто политической деятельности, поэтому концентрация среди них сотрудников СМИ и лиц творческих профессий вряд ли случайна.

Текущая протестная активность — следствие взаимодействия этих групп с избирателями, в разной степени ориентирующихся на активность «политиков» и «неполитиков» и предлагаемые ими стратегии. Различить эти группы снаружи достаточно сложно, особенно если учитывать, что обе они понимают — политическая деятельность есть такое же частное дело, как и все остальные занятия в свободном обществе. Требования открытости и прозрачности к их деятельности правомерны, однако столь же правомерен и отказ — это честная конкуренция, если преимущества закрытости в глазах участников перевешивают выгоды прозрачности — они вправе принять такие риски, тем более, что ни о каких ограничениях на соревнование с ними в открытости речи не идет: этот инструментарий доступен всем. Снаружи все это не добавляет процессу стройности и прозрачности — мало того, что правила и традиции игры для «политиков» и «неполитиков» различны, так ведь и «неполитическую» миссию вполне стоит рассматривать как в будущем политическую. Добившись таких правил игры, при которых любая группа граждан имеет возможность свободной политической деятельности, всякий «неполитик» вполне может решить, что надо бы такой деятельностью заняться, не отдавая отвоеванное поле пассивного избирательного права «политикам». Все вышеизложенное, конечно, исключительно грубая схема — столь же грубая, как попытки описания оппозиции 2003–2010 годов как совокупности «политиков» и «правозащитников». Тем более сложно говорить что-то не об организаторах протеста, а об их активистах: в отличие от «политиков», «неполитики» — это скорее сеть, чем оргструктура, способ действия.

Наконец, поделить избирателей на сторонников «политиков» и «неполитиков», определить, за кем именно на Болотную и на Сахарова пришли люди, которые далеки от всех этих псевдоученых штудий, — почти невозможный, но единственный способ предсказать дальнейшее развитие протестной активности в 2012 году. Мне как представителю «неполитической» части близок такой взгляд на вещи, исходя из которого протест сейчас в значительной степени движим именно ее самоорганизацией — для меня это достаточное объяснение тому, почему значительная часть «новой оппозиции» 2011 года склонна доверять в большей степени Борису Акунину, Леониду Парфенову, Сергею Пархоменко, Ольге Романовой, а не Борису Немцову, Михаилу Касьянову, Владимиру Рыжкову, Гарри Каспарову — и тем более протестным организаторам из парламентских партий и их союзникам — «Справедливой России», КПРФ, «Яблоку», «Левому фронту». Однако эти мои соображения далеки от какого-либо самодовольства. Преобладание «неполитических» настроений в протестном движении, которое, я уверен, сейчас объединяет большинство избирателей, оставляя электорат «Единой России» и кандидата в президенты Владимира Путина в меньшинстве, — это, конечно, главный аргумент в противостоянии с властью. Нас — большинство. Но второе большинство — сторонников «неполитиков» среди парадоксального «оппозиционного большинства» — бесплодно. В России принято весьма искаженное в советские годы представление о том, какие именно механизмы обычно стоят за явлением, именуемым «военным переворотом», между тем, для XX века стандартна ситуация, в которой деполитизированные в формальном значении вооруженные силы временно присваивают себе властные полномочия, декларируя необходимость восстановления игры в рамках правового поля, из которых политики склонны выходить. Однако «неполитические» силы ни в какой момент в роли такой «армии — гаранта законности» выступать не могут чисто в силу своих тактико-технических характеристик и военно-учетных специальностей. Да и, кажется, не собираются: не побоюсь констатировать, что деятельность «неполитиков», которые не могут рассчитывать на сверхбыстрое структурирование политической сферы, является классической организацией традиционного русского бунта: опровергнуть Александра Пушкина и выйти за установленные классиком границы «бессмысленного и беспощадного» — вот сверхзадача, которая поставлена задолго до Болотной.

Да, конечно, страшно — но, кажется, это возможно, кроме того, уже не страшнее того, что нам видится в качестве долгосрочных перспектив деградации страны в рамках «управляемой демократии». В этом различие ситуаций 2005 и 2012 годов, которое, собственно, и является причиной, приводящей людей к протесту. Не в том дело, что так жить нельзя — так жить можно. Впервые с 1991 года виден шанс на то, чтобы российские амбиции, укорененные в национальной культуре, наконец стали адекватны возможностям страны. Неизвестно, когда в будущем сложится такой шанс, но ради этого стоит рисковать — успешно провалив этот выбор, мы обречены на паузу минимум в пять-шесть лет политической депрессии, сопровождаемой депрессией экономической. Между тем, даже с учетом мирового кризиса парламентаризма, с учетом всех известных неудач Украины и Грузии, решавших в свое время сходные задачи и по крайней мере отчасти их не решивших, — выбор в пользу «неполитической власти», вообще говоря, более рискован и непредсказуем по последствиям, нежели формирование в России общепринятого способа управления с исполнительной властью, руководствующейся политическими или во всяком случае имеющими в основании внятные идеологемы силами. Я бы вообще настаивал на том, что тупик, из которого российский протест-2012 ищет выход, — это во многом следствие демонстративного отказа российского общества от идеологий в 90-х: уже несколько лет спустя оно позволило «неполитизированной» властной корпорации трансформироваться в «технократические» правительства 2000–2006 годов и в дальнейшем сделало возможными квазииделогические эксперименты власти 2007–2011 годов. Демонстративный отказ от политических идей, стремление быть «властью всех россиян» — это и есть та дорожка, по которой мы пришли туда, куда пришли, — «демократический царь» всегда искушаем волчьей ханской шапкой.

Тем более сложен такого рода выбор для одного из ключевых в раскладе 2012 года участников событий — Алексей Навальный в равной степени может претендовать сейчас и на роль «политика», и на роль «неполитической» силы, и в этом во многом причина его популярности. Выбор им той или иной стороны при том, что и «политики», и «неполитики» отлично осознают, сколько проблем может вызвать сейчас и формальный раскол протестной активности, и нарушение естественного (и при этом динамического) баланса сил той и другой группы, лишит его, как и всякая определенность, части поддержки. Отказ его от выбора в пользу группы «политиков» сейчас является едва ли не единственным способом сохранить в гражданском протесте единство националистов и сил, отрицающих национализм в качестве возможной политической программы. Отказ его от формулирования позитивной политической программы и акцент на правилах игры без определения ее долгосрочных целей грозит возможным проигрышем: новое политическое поле будет формироваться в ближайшие месяцы. С другой стороны, пока генетически протест-2012 в России ближе в своих проявлениях не к «арабским революциям» с их достаточно четким политическим измерением, а к Occupy Wall Street, я даже лишен возможности констатировать, что он не является левым по политической окраске, поскольку мы этого просто не знаем, такие оценки возможны лишь при появлении неискаженного политического поля. Сейчас же все оценки «левый — правый» для России — лишь поле предположений.

В этом смысле готовность властной корпорации к уступкам и игре в демократические преобразования — большое подспорье. Возможно, не только Эдуарду Лимонову, но и более широкой, чем его сторонники, части общества, и не нравятся уменьшающиеся шансы на то, что не будет ни баррикад, ни штурмов, ни матросов, перепоясанных пулеметными лентами, но, как мне кажется, и «политическая», и «неполитическая» части протестного движения морально обязаны играть на такой результат, на «неполитический переворот» и менее эффектный, нежели виселицы и обрезы, компромисс. Это не призыв к немедленным переговорам в любой конфигурации — слава Богу, протестному движению сейчас, собственно, не нужны никакие переговоры, поскольку программа-минимум протестного движения, возврат к исполнению законодательства в том виде, в котором его успела сформировать действующая власть (я продолжаю настаивать на том, что для склонной к авторитаризму власти невозможно исполнение монопольно создающихся ей законов — это противоречит ее природе), предметом содержательных переговоров быть не может. А будущий «круглый стол», если необходимости садиться за него не удастся избежать с помощью простой коррекции законодательства в рамках возврата к докризисным нормам, по определению не может иметь только две стороны. Сейчас единые цели «неполитической» и «политической» частей оппозиционного протеста будут расходиться по мере наполнения «политической» составляющей новыми силами, которые воспользуются правом заниматься политической деятельностью, — но возможна и ситуация, в которой компромисс будет искаться в треугольнике «власть — политики — неполитические силы». Это, при всей его внешней изящности, крайне тяжелый, нетехнологичный и рискованный сценарий — поэтому, учитывая, что перед нашей страной традиционно стоят выглядящие нерешаемыми задачи, он смотрится все более и более вероятным.

Наверное, мы сможем и это?