Дмитрий Бутрин / 25 августа

Принуждение к свободе печати

Как и многие сторонники не регулируемой государством свободы, я довольно прохладно, если не сказать большего, отношусь к общественным кампаниям по защите прав и возможностей существующих в обществе институтов, ассоциируемых с идеями свободы. В идеале свобода — неограниченный ресурс: во многом она благотворна именно потому, что, осуществляемая ненасильственно, не убывает, будучи предоставлена какой-либо общественной группе или лицу, и само по себе предоставление кому-либо привилегии на творческую самореализацию обогащает в итоге всех. Тем не менее, при прочих равных поддержки заслуживают те кампании, которые делают оговорку о том, что свободы, требуемые для определенного круга лиц, должны быть распространены неограниченно, — в противном случае такая поддержка рано или поздно выльется в содействие неприглядным вещам.

Обсуждение уголовного дела, возбужденного прокуратурой в отношении главного редактора интернет-издания «Новый фокус» Михаила Афанасьева по обвинению в клевете, и в СМИ, и в блогосфере свелось в основном к яростным спорам о том, в какой мере допустимо распространение спорной информации о наличии в затопленном машинном зале Саяно-Шушенской ГЭС выживших сотрудников станции вкупе с призывом надавить общественным мнением на руководство спасательной операции, чтобы повлиять на ее ход. И немногие вспомнили в связи с Афанасьевым и «Новым фокусом» решение судьи абаканского горсуда Светланы Афанасьевой, которая буквально заставила гражданина Афанасьева стать журналистом в понимании закона «О средствах массовой информации» много месяцев назад. В декабре 2006 года суд на 20 тысяч рублей оштрафовал гражданина Афанасьева за распространение в сети информации без государственной лицензии средства массовой информации, а 17 января 2007 года обязал интернет-сайт Афанасьева получить такую лицензию под угрозой прекращения работы. С точки зрения закона, Михаил Афанасьев, разговор о деятельности которого в августе 2009 года почти всегда ведется в терминах «свободы печати», — редкий случай журналиста не по своей воле.

Мне кажется весьма странным обсуждение профессиональных прав и обязанностей сотрудников СМИ в связи с «делом Афанасьева». И сторонники жестких репрессий в адрес авторов «Нового фокуса», и критики действий прокуратуры идут по слишком легкому пути.

Представим, что судебное решение о полупринудительной регистрации «Нового фокуса» не было принято, и Михаил Афанасьев является обыкновенным жителем Хакассии. В августе 2009 года он распространяет свое сообщение не в Интернете, а расклеивая листовки на стенах домов поселка Черемушки. Он не журналист, к нему неприменимы критерии профессиональной этики сотрудника СМИ, а для полноты картины он отказывается комментировать кому-либо мотивы своих действий, справедливо считая, что он никому не обязан давать отчет в том, зачем он этим занимается, в чью пользу и по чьему наущению. Наконец, листовки он не подписывает своим именем или подписывает «Группа обеспокоенных граждан».

Изменилось бы что-либо в дискуссии? Полагаю, именилось бы, но не так многое. В первую очеред изменилось бы отношение общества. Уверен, подозрений в том, что Афанасьев в распространении своей информации преследует корыстные интересы, прибавилось бы многократно, несмотря на то, что, в отличие от СМИ, от граждан, не являющихся журналистами, законодательство в целом не требует самоограничений, связанных с достоверностью распространяемой ими информации. Соврать соседу ради своей выгоды — дело аморальное, но ненаказуемое, а если речь идет о покере, с недавних пор ставшем в Российской Федерации легальным заменителем азартных игр, денежный выигрыш с помощью блефа так и вовсе признается спортивным достижением.

С точки зрения прокуратуры, однако, ситуация была бы почти такой же. Российское уголовное законодательство считает клевету, распространяемую через СМИ, преступлением более тяжким, нежели простое распространение заведомо ложной информации, порочащей чьи-либо честь, достоинство и деловую репутацию. Но таким же тяжким, как и всякое иное публичное распространение клеветы — в отличие от непубличного.

Что же, представим себе, что Михаил Афанасьев не клеил листовок, тем более, что российское государство подозрительно относится к такому способу информирования ближнего. Предположим, он зачитывал свой текст через мегафон, стоя в сопровождении толпы зевак и журналистов перед зданием, в котором заседал штаб по спасению сотрудников СШ ГЭС. Отнеслось бы общество с сочувствием и пониманием к его действиям, изменился бы тон дискуссии вокруг уголовного дела, которое, несомненно, также было бы возбуждено? Думаю, подозрений прибавилось бы и сверх прежнего.

Наконец, исключим элемент публичности. Предположим, что гражданин Афанасьев нанял на свои сбережения 1000 физических лиц, каждый из которых обращался к гражданам с предложением прослушать сообщение о ситуации на ГЭС на улицах городов Российской Федерации — и с их согласия зачитывал им шепотом текст, опубликованный «Новым фокусом» в реальности. Что бы сказало гражданское общество о деятельности Афанасьева и его подчиненных в этом случае? Боюсь, в этом случае Афанасьев как минимум не избежал бы угроз сторонников суда Линча. А уж говорить о настроении прокуратуры в этой ситуации я не буду за очевидностью.
Но есть ли разница между журналистом Афанасьевым, Афанасьевым — автором воображаемых листовок и Афанасьевым — организатором артели информаторов? Полагаю, ее нет, и полагаю, с такой позицией я в меньшинстве. В любом случае, причины, по которым суд в 2007 году заставил Афанасьева стать журналистом в глазах закона, очевидно, существовали. И по крайней мере часть этих причин — в том, что российское государство именно сотрудников СМИ наделяет особыми правами и обязанностями, имея в виду свои особые отношения с этой категорией граждан, равно как и ограничения свобод всех остальных.

И, отметим, не только российское государство. На днях я получил предложение присоединиться к Европейской хартии свободы прессы — очередной декларации, призванной обеспечить реализацию свободы СМИ. Но я не счел возможным поставить под ней свое имя — поскольку этот документ, в полной мере документ своего времени, содержит в себе, с моей точки зрения, ключевое для «дела Афанасьева» противоречие, крайне характерное для ситуации со СМИ в целом.

В статье 2 Хартии провозглашается: «Пресса и онлайн-СМИ не должны подвергаться государственному лицензированию», таким образом, деятельность гражданина или любой группы граждан, желающих по своему усмотрению собирать, перерабатывать и распространять информацию, востребованную неопределенным кругом лиц, объявляется свободной. С другой стороны, весь остальной текст Хартии — от статьи 1, требующей от правительств «поддерживать, защищать и уважать любые СМИ во всем их разнообразии», до статьи 7, требующей от госведомств «не препятствовать» свободному доступу СМИ и журналистов к информации для дальнейшей предоставлении ее обществу, посвящен исключительно профессиональным разнорабочим информационных полей, к которым отношусь и я. Обществу же Хартией предполагается гарантировать лишь свободный доступ к самим СМИ — но не к первоисточникам и уж тем более не к таким же членам общества. Не то чтобы меня не устраивала эта формулировка в принципе. Если СМИ — это всякий, кто объявил себя СМИ, все нормально, никаких проблем. Но должен ли рядовой гражданин Афанасьев ущемляться в праве участвовать в информационном обмене в сравнении с журналистом Афанасьевым или же отягощаться какими-то дополнительными обязательствами, не предусмотренными законом?

При этом достаточно убрать из Хартии все положения о «средствах массовой информации» и заменить их на термин «любой» или «каждый», и все становится на свои места, за исключением того, что часть пассажей Хартии просто обессмыслится. Например, статья 2: «Цензура должна быть полностью запрещена» — ОК. «Необходимо гарантировать незавимость любого гражданина или любой группы граждан» — полная чушь. «…Не допускать их преследования, репрессий и политического вмешательства в их деятельность со стороны государства» — все верно. Статья 5: «Все государства должны гарантировать, что граждане во время выполнения своих функций [что бы это не значило, пусть] полностью защищены независимой судебной системой и властями. В частности, это касается защиты любого и любого его подчиненного от притеснений и физического насилия. Нарушения этих прав и любые угрозы нарушения этих прав должны тщательно расследоваться и наказываться правосудием» — разве неверно? Статья 3: «Право каждого на сбор и распространение информации и мнений не должно ставиться под угрозу, ограничиваться или являться поводом для санкций» — нечего и добавить, кроме того, что право каждого на защиту той информации, которую он считает нужным скрыть, столь же обоснованно и законно. А вот статья 4 при такой замене «СМИ» на «каждого/любого» бессмысленна — она будет звучать так: «Защита источников информации каждого должна быть гарантирована. Недопустимы обыски жилья граждан или их офисов, слежка за гражданами или прослушивание переговоров граждан с целью установления источников информации или нарушения конфиденциальности информации каждого». Естественно, ерунда — собственно, в чем причина, по которой источники информации частного лица должны быть более защищены от раскрытия, чем источники редакции, если мы договорились, что редакция в понимании государства — это любой желающий? Обыски и слежка, без которых непредставима работа полиции, незаконны в принципе?

Логика каждый раз сбивается именно там, где СМИ объявляются привилегированным участником информационного обмена. Статья 1 Хартии, начинающаяся словами «Свобода прессы жизненно необходима для демократического общества», явно предполагает для СМИ бoльшие свободы в получении и распространении информации, нежели для простых граждан, в отношении которых СМИ намерены быть профессиональными информационными посредниками. Но всегда ли посредники должны быть именно журналистами? И имеет ли право государство если не на ограничение прав непривилегированных участников информационного обмена, то хотя бы на позитивную дискриминацию журналистов — ведь на такую дискриминацию нужны деньги налогоплательщиков, а спрашивал ли у них кто-нибудь, готовы ли они предоставлять СМИ такие привилегии за свой счет?

Наконец, еще один аргумент, также обсуждающийся в Хартии, которая требует от владельца СМИ предоставления журналистам реальной независимости. Предположим, что Афанасьев заключил контракт на распространение своей информации с миллиардером Рабиновичем, заинтересованном в ущербе владельца СШ ГЭС, «Русгидро». Будет ли на практике поведение Афанасьева отличаться от поведения журналиста газеты, контролируемой Рабиновичем? Можем ли мы доверять журналисту, аффилированному с Рабиновичем? Но не стоит ли в этом случае запретить освещать аварию и сотрудникам СМИ, принадлежащих государству: ведь «Русгидро» — государственная компания?

И таких вопросов слишком много, чтобы делать вид, что их нет. Разумеется, можно и нужно оговариваться: особое внимание уделяется СМИ лишь в качестве одного из уважаемых институтов демократического общества. Но готовы ли СМИ к отказу от фактических привилегий со стороны государства, к декларации полного равенства с «человеком толпы»? Тогда почему же мы акцентируем внимание именно на том, что Афанасьев — журналист и должен поступать как журналист, а не рядовой гражданин?

В любом случае, без утверждения того, что права СМИ в том же объеме должны быть обеспечены всем желающим вне зависимости от их целей, намерений и мотивов, призывы к свободе печати в любой стране будут рано или поздно приводить к «делу Афанасьева». Может, проще предоставить искомые свободы и связанную с ними ответственность всем без исключения — без лишних расходов государства и без подразумеваемых счетов от его имени? Для СМИ этот путь, разумеется, сложнее, нежели роль опекаемого государством института. Но не бывает привилегий без обязательств: и всякий раз это обязательства перед тем, кто предоставляет привилегии.