Алексей Цветков / 9 октября

Овод как социальная функция

Слово «овод» в русском языке не имеет устойчивых метафорических коннотаций, и оно странным образом избежало самой распространенной английской, несмотря на прозвище героя излюбленного в свое время романа и фильма. «Овод», то есть gadfly, по-английски означает назойливого и неотступного критика, обличителя изъянов и пороков — реальных или мнимых. Это переносное значение в какой-то момент стало даже доминирующим ввиду маргинализации прототипа в нашей преимущественно городской жизни.

Свой «овод» есть в любой отрасли человеческой деятельности, в любом сообществе — и, в принципе, в каждой стране. В Афинах это был «киник» Диоген, перепробовавший все мыслимые способы демонстрации презрения к соотечественникам. Ницше, которого Гитлер с подачи его сговорчивой сестры произвел чуть ли не в духовные отцы национал-социализма, люто ненавидел все способы ходьбы строем, а о соотечественниках писал: «Я не могу себе позволить сказать, что я думаю о немцах». Чего бы ни стоил сам по себе каждый такой обличитель, если он является достаточно публичной и неординарной фигурой, отношение к нему у него на родине обычно может послужить мерой ее духовной зрелости и национальной адекватности — чем выше эти показатели, тем оно снисходительнее, а в каком-то смысле даже бережнее. В худшем случае такой человек показывает нам, какими мы могли бы быть, если бы не следили за своими поступками.

В Соединенных Штатах роль такого «овода» уже много лет играет профессор Массачусетского технологического института Ноам Чомский — именно так, а не «Хомский», как его с достойным лучшего применения упорством именуют в России. Его левый радикализм в значительной мере отодвинул в тень даже его репутацию лингвиста, по крайней мере в умах тех, кого радикализм интересует больше лингвистики. Чомский, если кто незнаком с его взглядами, считает США одним из ведущих современных государств-агрессоров и рассадником терроризма. При этом его книги продаются во всех крупных книжных магазинах страны, он постоянный гость ток-шоу и часто выступает с лекциями на политические темы. Однажды я слышал интервью с ним по BBC, где на вопрос о том, почему он продолжает жить в США при таком к ним отношении, Чомский ответил, что именно потому, что это свободная страна, где человек с его взглядами может беспрепятственно жить и работать.

У Чомского, однако, есть на этом поприще соперник, пусть и не столь широко известный, хотя каждый, кто сколько-нибудь интересовался современной американской литературой, знает, о ком идет речь: это писатель Гор Видал. Читать произведения Чомского — не самый благодарный труд, которого лично я без неотложной необходимости избегаю. Читать Видала — всегда праздник, в какую бы ярость ни приводило читателя содержание этого чтения. Первоначальную известность он приобрел как автор романов, в том числе первых в истории американской литературы с откровенно гомосексуальной тематикой. Но жанр, в котором ему практически нет равных — это эссеистика, тут он просто легенда. Если главное оружие Чомского — это рациональный аргумент, не всегда, на мой взгляд, добросовестно обоснованный, то для Гора Видала — это его стиль. Он, может быть, представляет собой идеальную реализацию известной максимы Вольтера: «Стиль — это человек», где стиль, конечно же, выходит за рамки литературы. Угодить под раскаленное перо Видала — всегда экзистенциальная катастрофа, как хорошо известно, к примеру, одной писательнице, навеки ставшей героиней его афоризма: «Три самых печальных слова в английском языке: Джойс Кэрол Оутс».

Он принадлежит к старому американскому роду и состоит в родстве с бывшим вице-президентом Альбертом Гором — это была фамилия его матери, доставшаяся ему в качестве имени в честь ее деда, сенатора. Его отец, оставивший заметный след в истории военной и гражданской авиации страны, был возлюбленным знаменитой американской летчицы Амелии Эрхарт. Самого Видала связывала многолетняя дружба с Джоном Кеннеди, он тоже одно время мечтал стать президентом США и, как явствует из недавнего интервью британской газете Times, по сей день жалеет, что эта мечта на сбылась.

Совершенно очевидно, что претензии к своей стране у отпрыска аристократического рода, или по крайней мере такого, который в Америке ближе всего к европейскому понятию аристократии, совершенно иные, чем у потомка еврейских иммигрантов. В них очевиднее волюнтаристский, эстетический компонент. Вот, к примеру, его мнение о соотечественниках, вряд ли сильно уступающее по качеству тому, что Ницше думал о немцах: «Кому есть дело до того, что думают американцы? Это самый необразованный народ в первом мире. У них нет никаких мыслей, одна только эмоциональная реакция, которую хорошие мастера рекламы умеют провоцировать».

Я, наверное, не единственный, усматривающий в этой национальной самокритике парадокс по известной модели «все критяне — лжецы». Что же касается модели атаки, то она здесь совсем иная, чем у Чомского, который подгоняет реальность под некий эталон «либертарианского социализма», разумного правопорядка, существующего пока только в его мозгу. Идеализм Видала устремлен в прошлое, его перу принадлежат исторические романы, из которых «Линкольн» — может быть лучшее из всей библиотеки, посвященной 16-му президенту США. Главная претензия Гора Видала к «самому необразованному народу» заключается в том, что он забыл свою историю и изменил своей судьбе.

Левизна Чомского ни у кого сомнений не вызывает, но поди пойми, в какую сторону клонит Видал. Вот, к примеру, его мнение о Бараке Обаме: «Он верит генералам. Даже Буш понимал, что для того, чтобы перетянуть генерала на свою сторону, надо дать ему еще одну звезду. Обама считает, что республиканская партия — это партия, тогда как на самом деле это образ мыслей, вроде “гитлерюгенда”, основанный на ненависти, религиозной ненависти, расовой ненависти. Когда вы, иностранцы, слышите слово “консерватор”, вы представляете себе этаких радушных старичков, охотящихся на лис. Но они совсем не такие, они — фашисты».

Тут, казалось бы, все ясно. Вот только мнение Гора Видала о демократах ничуть не лучше. И как увязать с этой явно левой платформой его странное тяготение к Тимоти Маквею, взорвавшему федеральное здание в Оклахоме?

Тем не менее, в этом безумии есть метод, как сказал шекспировский Полоний. Идеальная Америка Видала — вариант джефферсоновской утопии, лежащей далеко за пределами сегодняшнего мира, самодостаточной и лишенной как агрессивных импульсов, так и своего вечного соблазна изоляционизма. Предпочтительнее, судя по всему, с ним самим в роли президента.

Речь здесь идет, собственно говоря, не об идеях Видала или Чомского, которые мне по большей части чужды, а о их праве на эти идеи. Если человек плохо думает о моей или своей стране, у страны есть выбор: позволить человеку высказывать эти идеи свободно или же заткнуть ему рот. При этом страна не обязательно должна быть Соединенными Штатами, чьей свободе даже Чомский воздал должное. В России был в свое время писатель, совершенно не дававший ей спуску и постоянно ее высмеивавший, — этого русского овода, М.Е. Салтыкова-Щедрина, помнят и по сей день. Можно, конечно, изворачиваться, утверждая, что он поносил вовсе не страну, а просто обличал отдельные недостатки, но если из этих недостатков соорудить страну, то непременно выходит все-таки Россия, как пулемет в том старом анекдоте. Россия, однако, печатала произведения Щедрина, а после его смерти назвала его именем пароход.

Роль овода, если иметь к ней призвание и правильно ее играть, может стать важной составной частью мировой славы. В случае Гора Видала она так или иначе встроена в темперамент, его невозможно представить себе кротким и обходительным. Но она может быть даже сыграна по расчету, если разумно уравновесить нападение с защитой, как это сделал из нобелевских соображений турецкий писатель Орхан Памук, гневно подняв тему армянского геноцида, а затем, после положительного результата, опустив ее обратно.

Но есть места, где эта роль, по словам поэта, «не читки требует с актера, а полной гибели всерьез». И в поисках этих мест далеко ходить не надо — Россия со времен Щедрина сама ушла далеко. В советские времена многие из нас, затаив дыхание, следили за судьбой одиночек, вышедших на тропу сопротивления — таких в годы застоя ожидала высылка, как Александра Солженицына или Иосифа Бродского, ссылка как Андрея Сахарова, в худшем случае — смерть в местах заключения, как Анатолия Марченко. Сегодня их нередко ожидает пуля убийцы, как Анну Политковскую.

Если спросить напрямик, оставив за скобками художественные достоинства, зачем нужен Америке Гор Видал, то у многих напрашиваются варианты из поговорок — то ли зайцу стоп-сигнал, то ли рыбе зонтик. Но в местах, где такие вопросы приходят в голову слишком многим и слишком часто, нужда в голосах протеста и сомнения очевидна. Обличающий голос нужен обществу, как канарейка в шахте, по которой мы легко угадываем свою судьбу.