Алексей Цветков / 15 октября

И злодейство

Репутация Нобелевской премии по литературе, кажется, никогда не падала ниже, чем сегодня, но речь я поведу не о Герте Мюллер, которую Стокгольм попытался спасти от забвения — сильно ли это помогло в свое время К. Г. В. Фон Хейденстаму (1916) или Ф. Э. Силланпу (1939)? В этой столетней истории холостых выстрелов и патентованных промахов случались и очень меткие попадания: если неустанно вслепую палить в небо, иногда к ногам может упасть утка. Таков, в частности, писатель, о котором Томас Манн, сам из числа лауреатов, сказал: «Нобелевская премия никогда не вручалась более заслуженно». Он имел в виду Кнута Гамсуна — писателя великого таланта и ускользающей от невооруженного глаза совести. Когда-то он был литературным кумиром, затем солнце его славы на долгие годы закатилось. Сегодня, в год своего 150-летия, он возвращается. Собственно говоря, он — чуть ли не единственный из заунывного списка скандинавских посредственностей, отмеченных стокгольмскими мудрецами (которые обошли и Ибсена, и Стриндберга), кто стяжал настоящую и заслуженную мировую известность.

Имя Гамсуна до известных пор попадалось мне лишь в мемуарах немногих из его выживших советских современников — я вырастал в городе, где историческая память была стерта, где не было старых библиотек, в которых можно было попытать шансы. «Голод» я прочитал в 17 лет, когда выражения «снести крышу» еще не существовало, но само ощущение запомнилось именно оттуда. Потом были «Мистерии» и «Пан» — пока руководство Одесской публичной библиотеки не застигло меня, так сказать, in flagrante delicto и не ткнуло носом в советскую научную фантастику.

Но даже ресурсов такой крупной библиотеки было недостаточно, чтобы понять существо немилости, в которую впал Гамсун в Советском Союзе, — как я понимаю сегодня, главной причиной была его острая нелюбовь к оплоту социализма, а все прочие грехи относились к разряду второстепенных — в том числе преклонение перед нацистской Германией.

В биографии Кнута Гамсуна много общих черт с жизнью, допустим, Максима Горького. Он родился в нищей семье, закончил всего несколько классов школы, после чего работал батраком на ферме. Он ухитрился дважды эмигрировать в Соединенные Штаты и дважды оттуда возвратиться в Норвегию. Он годами жил в нищете. Впрочем, это сходство слишком далеко не заходит: если Горького его биография радикализовала и привела в конечном счете в лагерь социал-демократов, Гамсун обзавелся полным набором качеств, характеризующих его как социопата. Он был скандалистом и пьяницей, эгоистом, требующим от друзей и близких раболепия, он подвергал себя сомнительным операциям с целью омоложения, он залезал в долги ради покупки дорогих игрушек — американских автомобилей. Но эти изъяны, как отмечает Майкл Макдональд, рецензируя сокращенный английский перевод трехтомной биографии Гамсуна, нередко сопутствуют писательскому таланту, и мы как правило не очень обращаем на них внимание. Гамсун, однако, пошел дальше — он был убежденным нацистом, коллаборантом и поклонником Гитлера, после самоубийства которого он опубликовал в газете Aftenposten некролог, где назвал покойного диктатора «воином человечества».

Гамсун действительно был писателем большого таланта, особенно ярко просиявшего в маленькой Норвегии с ее трехмиллионным населением. Его ранние романы, которые я перечислил выше, в каком-то смысле ознаменовали революцию в прозаическом письме — они глубоко психологичны, но логика поведения героев сдвинута, предвосхищая манеру модернизма, а способ изложения напоминает поток сознания за десятилетия до Джойса. Влияние Гамсуна явно чувствуется у Германа Броха и Исаака Башевиса Зингера — последний отмечал, что если русская литература вышла из шинели Гоголя, то вся европейская школа модернизма XX века произошла от Гамсуна.

Настоящую известность и благополучие ему принес написанный в более традиционном ключе роман «Соки земли», за который он и был удостоен в 1920 году высшей литературной почести. Свою нобелевскую медаль Гамсун впоследствии подарил гитлеровскому министру пропаганды Йозефу Геббельсу в знак восхищения его деятельностью.

Преклонение перед Третьим рейхом было естественной фазой эволюции писателя — он был расистом и антисемитом, проповедником идеи «почвы и крови», он обожал Германию, где его книги пользовались особой популярностью, и ненавидел Великобританию, где они успеха не имели. Ему удалось избежать сурового приговора после поражения Гитлера, но он был лишен всего имущества и умер в нищете и безумии.

Моцарт у Пушкина утверждает, что «гений и злодейство — две вещи несовместные». В устах реального Моцарта подобная сентенция вряд ли мыслима, он не оставил нам размышлений об этических проблемах, и эта фраза явно принадлежит автору, но мы до сих пор не можем составить себе четкое мнение о том, что же Пушкин имел в виду: выдавал ли он желаемое за действительное по модели «триумф надежды над опытом» или же это у него было реальное «слепое пятно»? Допустим, он мог не знать или просто не задумываться над тем, что один из лучших поэтов Франции был разбойником с большой дороги. Но разве он не слыхал, что великий Караваджо был убийца? И он явно вменял себе в заслугу, что пробуждал лирой добрые чувства, хотя многие из нас не отнесут «Клеветникам России» к этой категории.

Сегодня мы уже хорошо знаем, что гений и злодейство — совместны, и заблуждаться теперь трудно. Можно, конечно, дать индульгенцию людям, жившим под жутким тоталитарным прессом, Чуковскому, просившему Сталина репрессировать малолетних шалунов, или даже Слуцкому, подписавшему письмо против Пастернака, но как быть с теми, кто падал в объятия зла добровольно, с Селином, Сартром, Нерудой? Почему-то в этом отношении были особенно уязвимы гении из малых стран, и вслед за Норвегией сразу приходит на ум Румыния: ныне прославляемые Мирча Элиаде и Эмиль Чоран тяготели к чудовищно жестокому нацистскому культу «Железного легиона», и в его же путы угодил в конце жизни разочаровавшийся в коммунизме европейский скиталец Панаит Истрати.

Грехи Гамсуна намного серьезнее, и реабилитации ему пришлось ждать дольше, но сегодня она не вызывает сомнений — на родине, где когда-то его книги жгли на площадях, ему воздвигнут памятник, построен музей, да и упомянутая трехтомная биография — жребий, который выпадает не каждому, и она не единственная. В честь его юбилея выпущена мемориальная монета. Единственный способ реабилитации в таком остром случае — это молча уговориться не обращать внимание на мрачную изнанку, не направлять взгляд в темную сторону. «Великая литература, говорят нам, делает наши чувства тоньше, углубляет наше понимание человеческой природы и обостряет наше нравственное чутье, — пишет Майкл Макдональд. — Когда перед нами — серьезный художник, но в то же время отвратительная личность, эти возвышенные претензии трудно увязать с низкими поступками, и поэтому мы смаргиваем и представляем только одну сторону монеты».

Вполне возможно, что другого выхода у нас нет, потому что этот принцип фальсифицируется предположением от противного: если отнимать очки у хорошего писателя за плохое поведение, следует ли их начислять плохому за хорошее? Тут перед глазам всегда встает пример Владимира Галактионовича Короленко, который вполне подойдет в качестве нравственного образца, но в литературе снежных пиков не взял. Метод не годится.

Есть, конечно, сторонники совсем радикального подхода. В Израиле существует очень редко нарушаемый негласный запрет на исполнение музыки Рихарда Вагнера, любимого композитора Гитлера. Так ведь он, судя по всему любил и Малера, закрывая глаза на его еврейское происхождение. И уж коли зашла об этом речь, как тогда быть с патентованным антисемитом и ксенофобом Достоевским?

Мне кажется, что опыт Достоевского дает оптимальный, хотя и не обязательно приятный, ответ на вечный вопрос о гении и злодействе. Моральное чутье не обостришь, не охватив взглядом обе стороны нравственной оси, добро и зло. Достоевский, существующий в двух ипостасях, великого испытателя совести в художественной прозе и догматичного националиста и ксенофоба в «Дневнике писателя», состоит из обеих половин, и без понимания второй польза от первой падает. Но заглянув за край зла, не всегда легко самому остаться незамаранным, а в худшем случае рискуешь туда провалиться, как Гамсун. Надо хорошо оценивать степень риска и испытывать известный минимум благодарности: уж лучше так, лучше они, чем мы.

Говорить, что искусство нравственно нейтрально — значит впадать в бессмыслицу, утверждать, что оно вообще не имеет отношения к человеку. Но оно амбивалентно, это просто карта местности с выбором направлений. И если в обязательном порядке прилагать к ней компас, получается не Достоевский и не Гамсун, а Короленко.