Алексей Цветков / 8 февраля

Non serviam

В советские времена, когда какая-нибудь американская газета или журнал допускали особенно резкий выпад против оплота счастья всех трудящихся, партия и правительство выступали на страницах собственноручной прессы с гневным требованием к Белому Дому приструнить зарвавшихся. Интересно в этом рефлексе (который, между прочем, не искоренен и в нынешней России) то, что советские власти ни на минуту не допускали мысли, что заморская газета могла решиться на такой дерзкий шаг без поощрения, а то и прямого приказа со стороны государственной власти, и что у администрации США нет способа эту газету приструнить. У Кремля при этом было достаточно консультантов и референтов, которые хорошо владели английским, регулярно в порядке исполнения своих служебных обязанностей читали эту самую империалистическую прессу и прекрасно знали, что в отношении президента США она временами выражается еще резче. Но они, судя по всему, были не в состоянии, а то и просто опасались довести эту информацию до сведения вождей. Эти вожди, похоже, действительно не могли понять иного способа существования прессы кроме как в качестве орудия пропаганды в руках властей.

Глубже анализировать эти извивы мысли я не рискну, я просто не разбираюсь настолько в инопланетной психологии. Но китайские власти, надо полагать, действовали по той же модели в ходе недавнего инцидента с американской компанией Google. Напомню, что эта компания вместе с некоторыми другими подверглась массированной кибератаке, по всем признакам исходившей из Китая и почти наверняка инспирированной китайским правительством. Особое внимание интервенты уделили аккаунтам электронной почты китайских диссидентов. Google после этого заявил, что больше не намерен подчиняться требованиям цензуры, действующим в китайском секторе интернета, а государственный секретарь США Хилари Клинтон потребовала от китайских властей проведения расследования. Китайские власти в ответ объявили эти шаги «информационным империализмом», а саму компанию Google — «политической пешкой» американского правительства.

В статье, опубликованной на сайте газеты Wall Street Journal, известный британский журналист, а ныне американский профессор Иэн Бурума отмечает фундаментальную разницу между западными и восточными культурными установками. Запад, по крайней мере со времен Реформации и последующей эпохи Просвещения, относится к своим ценностям как к универсальным, действительным для любой эпохи и любого общественного устройства. Личное человеческое достоинство, вытекающее из равенства всех людей перед Богом, а впоследствии перед государственными законами и нравственными установлениями, не допускает иерархии и разных масштабов оценки, они делают эти ценности внутренне противоречивыми: если они теряют силу в Китае, то и у себя на родине они становятся сомнительными и относительными.

В противоположность этому ценности Востока, в узком смысле именно Китая и государств, на которые китайская цивилизация исторически повлияла, претендуют на уникальность. На протяжении многих столетий Китай считал себя не просто центром вселенной, а единственным в мире очагом цивилизации, за пределами которого обитали варвары ничем не лучше диких зверей. Эта картина мира сильно пошатнулась, когда в 1602 году итальянский миссионер-иезуит Маттео Риччи привез в Китай и показал тамошним обитателям первую карту мира. Тем не менее охранительный рефлекс, желание соблюсти карантин против «некитайских» идей, остался. Как отмечает Бурума, эти идеи все равно проникали — самой заметной стал марксизм, радикально изменивший жизнь в стране на долгие десятилетия.

Далее Бурума рассуждает о том, что любые плотины, воздвигаемые на пути информации, являются временными, и акция Google'а, независимо от того, насколько успешной она будет в ближайшей перспективе, в конечном счете благотворна: в современном китайском обществе очевидны тенденции к высвобождению информации, без чего невозможен ни научный, ни экономический прогресс, и в прогрессивных слоях этого общества поступок американской компании был встречен одобрением. История последних полутора веков усеяна обломками попыток импортировать достижения западной цивилизации в отрыве от сопутствующих им ценностей и, несмотря на рассуждения теоретиков последнего времени, нет никаких реальных оснований полагать, что Китай станет исключением.

Говоря о ценностях, я позволю себе отойти несколько в сторону от проблемы, которую обсуждает Бурума, — в попытке шире ее охватить: его интересует в первую очередь китайский изоляционизм, тогда как я хотел бы коснуться всеобщей истории конформизма. Бурума пишет и об этом: на протяжении многих веков господствующей идеологией Китая и окрестных стран, своеобразной полусветской религией, было конфуцианство, предписывающее почитание предков, властей и общественных устоев. Это всеобщее согласие и чинопочитание как раз и способствовало бдительной охране идеологических и информационных границ. С крахом коммунистической идеологии конфуцианство было отчасти восстановлено в правах.

Но тотальный конформизм, к которому призывает конфуцианство, вовсе не является его прерогативой — он, скорее всего, представлял собой условие существования человеческого общества «по умолчанию» до тех пор, пока кому-то не пришло в голову продемонстрировать альтернативную и куда более жизнеспособную модель. Были времена и в Европе, когда никому, кроме отдельных прожектеров, фактически исполнявших функцию городских сумасшедших, не приходила в голову мысль о возможности сомнения в фундаментальных моделях поведения и социальных институтах. Роль, аналогичную конфуцианству, здесь исполняла католическая церковь с ее понятиями о незыблемости небесной и земной иерархии, но с тем же успехом это мог быть и буддизм или зороастризм.

Коренной перелом в этом мировоззрении ознаменовало появление Мартина Лютера с его тезисами, прибитыми, согласно городской легенде, на церковных дверях в Виттенберге. Оно обошлось Европе дорого, спровоцировав великое кровопролитие, но кровопролития были всегда, а в результате этого конкретного родился новый мир — такой, в котором факт рождения человека не означал его согласия на все, что с ним будет в дальнейшем происходить.

Сами слова «нонконформист» и «диссидент» — религиозного происхождения, хотя в нашей повседневной жизни они давно утратили эти признаки. Любопытно, что и негласный девиз нонконформистов, non serviam, «не буду служить» — тоже оттуда, традиция приписывает эти слова Люциферу, восставшему против творца и его уложений. Их явно обыгрывает первый диссидент в русской литературе, Чацкий в финале «Горя от ума» — в те годы, до повторного изгнания иезуитов из России, латынь занимала заметное место в образовании.

История Запада полна примеров культурного империализма, и на долю Китая таких вторжений перепало немало. Но значит ли это, что идеи суверенной личности и ограниченной власти являются чем-то вроде исторических культурных достопримечательностей отдельной цивилизации, по необходимости привязанных к времени и месту своего возникновения?

Китайцы в свое время изобрели порох, но ничего специфически китайского в порохе нет, равно как никогда после этого не было нужды в изобретении особого «русского» или «французского» пороха — и тем более не было возможности закрыть от него границы, как это тщетно пыталась сделать Япония в период сёгуната. Идеи в этом смысле не очень отличаются от артефактов — более того, они часто составляют с ними неразрывное целое, и полагать, что можно импортировать печатный станок, но встроить в него неспособность печатать крамолу наравне с изъявлениями любви к власти, наивно.

Лютер был порождением локальной европейской ситуации и обладал к тому же комплектом довольно неприятных человеческих качеств, но совершил открытие, которое в одинаковой степени принадлежит всем: человек рождается со свободной совестью. С этой точки зрения забавны предположения тех, кто полагает, что исламу, например, еще предстоит пройти свою реформацию и тогда он станет разумнее и уживчивее. Реформация уже имела место, и она была для всех, а нынешняя патовая ситуация в мусульманском мире сложилась как раз в результате многолетних неудачных попыток приспособить западную курицу нести свои золотые яйца в клетке, украшенной минаретами.

Капитализм, который сегодня внедряет у себя Китай (да и только ли Китай?) в той форме, какая кажется ему национальной и безопасной, неизбежно упрется в парадокс. Капитализм — это, собственно говоря, и есть нонконформизм, оформленный в социальные институты. Именно поэтому, как отмечал в свое время социолог Дэниэл Белл, он не в состоянии порождать собственную стандартную идеологию, а напротив, представляет собой благодарную почву для диссидентов, от Маркса до Хомского. Попытки привить ему ориентальную конфуцианскую кротость обречены: либо людям будет позволено без опаски открывать рты, либо им на каком-то этапе атрофируют инициативу. Еще никто в истории не добивался прогресса и благосостояния путем беспрекословного выполнения приказов.