Алексей Цветков / 25 июня

Территория императива

Пушкин в своем известном стихотворении об этом почему-то не упоминает — у него легендарного певца Ариона на берег выбрасывает гроза. Но в исходном древнегреческом мифе, фактически волшебной сказке, Ариона после кораблекрушения спасает дельфин, возведенный за это в чин созвездия.

Сказка — ложь, да в ней намек. Известно немало случаев, когда дельфины действительно спасали людей, и хотя экспериментально это вряд ли кто-нибудь проверит, профессор Университета Колорадо в Баулдере Марк Бекофф считает, что доля правды в подобных историях есть. Иными словами, Бекофф полагает, что многие животные имеют довольно развитое понятие о нравственности, которая до недавнего времени считалась прерогативой человека.

Аристотель в свое время определял человека как двуногое без перьев, но трудно поверить, что в этой формуле выделены действительно фундаментальные атрибуты нашего биологического вида. Поэтому предлагались и другие критерии, в том числе разумность или членораздельная речь, но и здесь границы в последние десятилетия размываются. Мораль оставалась до недавнего времени последним бастионом нашей исключительности. Но поскольку эволюция не допускает неэволюционных объяснений (хотя существует и школа несогласных), поиски этих объяснений ведутся сейчас все более интенсивно. Бекофф принадлежит к числу тех, кто считает, что основы морали заложены в нас генетически и обнаруживаются также у других социальных животных. Мораль, по крайней мере в своих простейших и наиболее ярких проявлениях, имеет функцию притуплять агрессивные инстинкты животных и тем самым способствовать выживанию коллектива, которое у социальных животных неразрывно связано с выживанием индивида, то есть гена.

Судя по всему, животным свойственно даже такое, казалось бы, исконно человеческое понятие как справедливость. Волки, живущие в стаях, регулируют свое поведение таким образом, что доминантные особи временами добровольно ограничивают свой авторитет и демонстрируют признаки подчинения в отношении стоящих ниже в иерархии. Собаки, получающие меньшую долю лакомства, чем другие, демонстрируют несомненные признаки обиды. Крысы не отбирают еду у других, если понимают, что это связано с причинением им боли. Шимпанзе демонстрируют щадящее поведение по отношению к жертвам детского паралича, будучи при этом единственным, кроме человека, видом, у которого эта болезнь проявляется.

Я не знаю, каким может быть генетическое обоснование поведения группы слонов, освободивших в 2003 году в Южной Африке антилопу, запертую в загон. Но вполне очевидно, что в данном случае их чувство справедливости побивает человеческое — в конце концов, это ведь люди лишили антилопу свободы.

Значит ли это, что с единственной человеческой монополией теперь покончено и что Кант и другие выдающиеся теоретики морали напрасно пытались подвести высокую теорию под поведение, которое мы в целом разделяем с другими высокоразвитыми животными, и что все наши отличия от этих животных — чисто количественные, а не качественные?

Гарвардский философ и психолог Джошуа Грин думает иначе, полагая, что существует два вида морали, из которых, как я попытаюсь показать, только один мы, судя по всему, разделяем с другими животными.

Для иллюстрации своего тезиса Грин приводит классическую задачу по этике, предложенную в свое время Филиппой Фут и Джудит Джарвис Томсон. По железнодорожному пути мчится неуправляемый локомотив, на пути у которого — пять ремонтных рабочих, которые неминуемо погибнут. Единственный способ предотвратить их гибель — перевести стрелку, и тогда локомотив пойдет по пути, на котором находится только один человек. Вопрос: этично ли будет пожертвовать одним человеком ради спасения пяти? Большинство опрашиваемых обычно отвечает, что этично.

Задачу можно видоизменить. Варианта стрелки теперь нет, а вы стоите над путями на виадуке, у барьера стоит другой человек, и, столкнув его на пути, вы задержите локомотив, так что пятеро успеют спастись. Этично ли это?

В этом случае большинство опрашиваемых отвечает, что неэтично. А между тем, формально условия задачи нисколько не изменены: в обоих случаях речь идет о спасении пяти человек путем принесения одного в жертву.

Интуитивно мы хорошо понимаем, в чем здесь разница. Пока речь идет об абстрактных людях, мы трактуем их как мифических велосипедистов из школьного задачника, то есть просто как численные значения аргументов. Но когда заходит речь о нашем прямом участии в акции, срабатывают, судя по всему, какие-то другие механизмы. Джошуа Грин считает, что он эти механизмы выявил.

Система абстрактных этических «вычислений», похожих на математические, работает в дорсолатеральном предлобном секторе коры головного мозга, не связанном с эмоциональными процессами. Это не значит, что эмоциональные центры при этом никак не подключаются, но они реагируют гораздо острее в случае, когда затронуты наши личные чувства и обстоятельства.

Вот другой пример из того же Грина. Когда мы видим ребенка в беде, мы чаще всего бросаемся на помощь не рассуждая. Когда мы читаем в газете о гибели миллионов детей от голода или малярии в дальних странах, нас это может встревожить, некоторых подвигнуть на какие-то благотворительные жесты, но большинству это даже не испортит настроение. Между тем, многие из нас вполне в состоянии этих детей спасти, если не миллионы, то одного-двух — без всякого сомнения.

Получается, таким образом, что мораль действует на двух уровнях. Первый, неразрывно связанный с эмоциями, я бы назвал психологическим, и именно эту мораль мы, по-видимому, разделяем со многими другими животными. Я бы не унижал ее, сводя полностью на уровень ДНК: слоны, спасающие антилопу, не поддаются простой генетической расшифровке, спасение антилопы никак не способствует выживанию их собственного вида. Тем не менее, у этой разновидности морали есть очевидные пределы: она не в состоянии подняться до абстрактного уровня и увидеть за одним конкретным «добрым» делом возможность многих. Вот эту мораль абстрактного уровня я бы назвал императивной. Не потому, что она гораздо «настоятельнее» первой — на самом деле скорее наоборот, как показывает пример с чтением газеты, — а по категорическому императиву Канта, которого именно такая мораль и интересовала.

Кант, конечно же, не первым отметил важность именно абстрактной морали, «любви к дальнему», как я назвал эту область нравственного творчества в одном давнем эссе. О ней говорил в свое время Иисус, отмечая, что любовь к членам собственной семьи присуща и животным, она не может реально считаться нравственной заслугой. Рабочие пчелы и муравьи, кладущие свою жизнь на алтарь улья или муравейника, вполне объяснимы принципами группового отбора или даже индивидуального. Но о спасении музыкантов дельфинами и антилоп слонами Иисус не сказал ни слова — Кант, впрочем, тоже.

Абстрактная мораль, конечно же, не является «моралью прямого действия», она не включена в нашу психологическую «конституцию». Но совершенно очевидно, что она не является для нас пустым звуком — когда тысячи людей выходят на улицы Сан-Франциско, Нью-Йорка, Парижа и Дубая, чтобы выразить поддержку демонстрантам в Иране, они не преследуют никаких семейных интересов. Когда люди жертвуют карьерой, чтобы помогать пострадавшим в зонах бедствия и горячих точках, они как правило не маскируют этим собственные корыстные интересы.

Судя по всему, именно абстрактная, императивная мораль представляет собой одно из наших основных отличий от остальных животных. Тем не менее, категорический императив не следует переоценивать, унижая тем самым инстинктивную мораль. Доказательства ее существования наверняка станут важным аргументом в пользу расширения прав других видов. До сих пор эти аргументы сводились к тому, что животное может быть только объектом морали, но не ее субъектом — ввиду понятного отсутствия нравственных принципов — как, допустим, мы не исключаем из числа таких объектов людей, чья способность к моральному суждению поражена органически. Теперь аргумент серьезно усилится.

Волк может оказать снисхождение слабому товарищу по стае, но он не в состоянии болеть душой за судьбу любого волка в мире. Дельфин спасает утопающего, не ломая себе голову над тем, сколько народу гибнет на пляжах в курортный сезон. Мы, однако, не отнимаем статуса морального субъекта у человека, досадливо пролистывающего новость о голоде в Зимбабве, — мы зачастую сами этот человек. В любом случае, пришло время пересмотреть пословицу «человек человеку волк» — в пользу волка.