Алексей Цветков / 3 августа

Последнее прибежище

Некоторые, может быть, еще помнят эту назидательную историю — либо из университетского курса, либо по картине Жака-Луи Давида. Как пишет Ливий, в схватке двух комплектов близнецов-тройняшек, Горациев из Рима и Куриациев из Альбы Лонги, решалась судьба предстоящей великой империи, о чем участники, конечно, в ту пору знать не могли. Победили Горации, из которых в живых остался только один. Когда он героически вернулся домой с доспехами убитых, его сестра, помолвленная с одним из покойных Куриациев, заплакала. Тогда брат убил ее на месте, заявив: «Да погибнет так любая римская женщина, оплакивающая врага».

Это, конечно, легенда, но она веками приводилась в назидание детям как иллюстрация римских добродетелей. Имя данной добродетели — патриотизм. Трудно представить себе какую-нибудь другую, во имя которой человек, не раздумывая, угробит единоутробную сестру.

Притча о Горациях и Куриациях достаточно верно отражает племенные доблести первобытного уклада тех времен. Патриотизм человека, живущего в крошечном городке, тождественном племени, к которому он принадлежит, инстинктивно понятен, хотя сестре от этого не легче. Такая община постоянно балансирует на грани исчезновения или поглощения, а окружение, в отсутствие элементарных «международных» правил поведения, по умолчанию враждебно.

Самого слова «патриотизм» в ту пору, конечно, не существовало, у римлян это называлось amor patriae. Слово возникло гораздо позднее, ближе к эпохе Просвещения, а в XIX веке его значение подверглось сильному влиянию со стороны набиравшей силу идеологии национализма, так что в некоторых контекстах «патриотизм» и «национализм» практически неразличимы.

Споры о том, может ли патриотизм быть включен в традиционные списки добродетелей, идут давно, по крайней времени с тех пор, как общество стало приобретать светский характер, поскольку среди изначальных христианских доблестей он никогда не числился и, согласно учению апостола Павла, прямо им враждебен. Сам термин «добродетель» может кому-то сегодня показаться старомодным — это связано с тем, что так называемая «континентальная» (европейская) философия для современного русского сознания практически синонимична философии в целом, тогда как аналитическая (в основном англо-американская), в которой сегодня по преимуществу рассматриваются моральные проблемы, в России популярности не приобрела. Тем не менее, более нейтрального термина для обозначения положительных человеческих качеств в языке пока нет.

Итак, можно ли причислить патриотизм к числу добродетелей? В повседневной практике это делается сплошь и рядом, детей учат (если учат) быть честными и любить родину на одном дыхании, не задумываясь над тем, всегда ли это эти качества совместимы.

Предлагаю мысленный эксперимент. Представьте себе, что вы сидите в компании близких друзей, возможно даже слегка выпиваете, и обсуждаете кого-то из общих знакомых, который для чистоты эксперимента в данном застолье отсутствует. Вы занимаетесь тем, что перечисляете замечательные качества этого человека: он честен, верен в дружбе, добр, не покинет в беде, щедр, на него всегда можно положиться. Сюда можно добавить и мужество, хотя мы сегодня вкладываем в это слово смысл, отличный от древнеримского. Теперь вообразите, что кто-то упомянул о его любви к родине. Это, извините за выражение, радикально меняет весь дискурс. Либо с вашим приятелем на самом деле что-то не так, либо компания у вас странная.

Если вас не убеждает ссылка на эмпирику, можно попробовать проанализировать глубже. Добродетели по определению универсальны: если человек честен, то со всеми, если храбр, то в любой ситуации, если добр, то в идеале даже по отношению к врагу. Но патриотизм выпадает из этого списка, он всегда имеет только одно направление, а в других не работает. Если вы любите родину, вы, надо полагать, отдаете ей предпочтение перед другими возможными родинами и, в случае конфликта интересов, всегда остаетесь на ее стороне.

Если оставить в стороне религиозные системы этики и взглянуть на проблему с точки зрения наиболее известной светской, разработанной Иммануилом Кантом, противоречие становится еще более очевидным. Кант считает, что человек должен в своих поступках следовать правилу, которое желал бы видеть универсальным законом, обязательным для всех, — в каком-то смысле это обобщение так называемого «золотого правила», известного из евангелий и учений еврейских раввинов, живших на рубеже нашей эры. Но совершенно очевидно, что патриотизм невозможно обобщить до такого правила. Интересы моей родины далеко не обязательно совпадают с интересами вашей. Будучи патриотом, я никак не хочу, чтобы вы в случае взаимного конфликта отстаивали интересы своей родины с тем же рвением, что и я — моей, универсального закона не получается. Единственный способ устранить противоречие — это требовать, чтобы жители всех стран отстаивали интересы только моей родины, но здесь мы покидаем пределы не только здравого смысла, но и психического здоровья.

Все сказанное нельзя считать доказательством порочности патриотизма — это лишь значит, что записывать его в добродетели нет никаких оснований. В английском языке есть поговорка «яблоки и апельсины» — так говорят о предметах, которые бессмысленно зачислять в одно множество или ряд. Быть честным и любить родину — это не просто яблоки и апельсины, это бегемоты и астероиды. В самом минимальном исполнении патриотизм аналогичен любви к членам собственной семьи, это инстинктивное чувство, в котором нет никакой моральной заслуги, хотя его дефицит нас шокирует. Тем не менее, разница есть, она фундаментальна и тем ощутимее, чем крепче любовь к родной географии и государственным институтам. Уступив место незнакомой женщине в метро, вы не приметесь объяснять остальным пассажирам, что свою жену вы все-таки любите больше. Но именно так поведет себя патриот среднего накала, обмолвившись комплиментом в адрес зарубежной державы.

В принципе, примером поступка, лежащего за пределами нравственности, может быть бросание бутылок в окно с десятого этажа, под которым расположен безлюдный пустырь. Но если там не пустырь, а многолюдная улица, такое поведение приобретает отчетливое нравственное измерение.

Я не буду заводить здесь речь о военных конфликтах, когда выбор у нас невелик и самый нравственный с нашей точки зрения вариант порой грозит тяжкой карой. Но даже в мирное время существует огромная дистанция между любовью к крошечной родине, которую можно буквально окинуть взором и для которой любая опасность может оказаться смертельной, и постимперским «возвратным» национализмом вроде того, каким сейчас поражена Россия. В некотором смысле он очень похож на османский вариант, хотя разница существенна. Кемаль Ататюрк сумел остановить самоликвидацию империи примерно в границах малоазийского полуострова, основную массу населения которого составляли этнические турки, и выковать из остатков достаточно прочное государство-нацию. Но не повезло курдам, за которыми по сей день не признают права на отдельную самоидентичность, и еще меньше, хотя чуть раньше, повезло армянам, геноцид против которых отказываются признать. Самоидентичность и национальная гордость оплачиваются ложью, честность и любовь к родине несовместимы.

России повезло куда меньше, ее постимперские вожди в большей степени интересовались обустройством личных и кланово-корпоративных дел, чем национальной спайкой. В результате сложилась двойственная национальная идентификация: так называемые россияне, значительная часть которых живет в стране почти случайно ввиду произвольно произвольных границ, и так называемые русские, определяемые не объективно, а самоназванием. Эти последние, профессиональные русские — худшее, что осталось от империи, носители протонацистской идеологии, именующие себя «титульной нацией», и проповедники универсальной ненависти, которую они называют любовью к родине. Быть в таких условиях патриотом — безнравственно.

Закончу я, пожалуй, своим личным случаем — не в порядке оправдания, в котором нужды не вижу, а в качестве примера. Я родился на закате империи, которая, судя по всему, стояла накануне сплочения в нацию, но развал аннулировал этот процесс. Мой отец, офицер советской армии, после войны служил в Станиславе, ныне Ивано-Франковске, польском городе, завоеванном советской империей, а ныне находящемся в Украине, где я и появился на свет. Назвать себя украинцем было бы с моей стороны опрометчиво — с точки зрения местных жителей, я был отпрыском оккупанта. Я жил в Крыму, который по сей день остается предметом споров, в Запорожье, затем в Москве, Сибири и Казахстане. Теперь, когда все это рассыпалось на куски, даже будь у меня малейшее искушение пойти в патриоты — какую из родин мне прикажете выбрать?

Но я родился на Земле и прожил свою жизнь человеком, есть места, которые я люблю, и они не обязательно расположены в одной стране, даже если когда-то и были. Права на любовь по выбору, а не по предписанию, у нас не отнимет никакое правительство. И будь у меня сестра, с моей стороны ей бы ничего не угрожало.