Алексей Цветков / 9 августа

Семейный альбом консерватизма

В 1789 году, наблюдая за развитием событий во Франции, ирландский политический деятель и философ Эдмунд Берк писал: «Англия в изумлении наблюдает за борьбой французов за свободу, не зная, осуждать или аплодировать! Эти события все еще заключают в себе нечто парадоксальное и загадочное, хотя, кажется, я за их развитием слежу уже несколько лет. Их духом невозможно не восхищаться, но эта старая парижская свирепость производит шокирующее впечатление».

Восхищение очень скоро миновало, полностью уступив место отвращению. Книга Берка «Размышления о революции во Франции» приобрела сегодня статус основополагающего документа европейского консерватизма, точки отсчета, в которой это духовное течение берет начало.

Берк, тем не менее, не был приверженцем жандармско-реставраторских принципов, с которыми у некоторых ассоциируется сегодня термин «консерватизм», он не подался в консерваторы в результате разочарования в идеалах юности, как это случилось, например, с поэтом Уильямом Уордсуортом. Он выступал против военного подавления восстания в американских колониях и осудил раздел Польши. Он открещивался от попыток превратить свое мировоззрение в идеологию, хотя такая эволюция, наверное, была неизбежной. В основе берковского консерватизма лежало неприятие перекраивания живого организма человеческого общества под диктовку абстрактного разума, уважение к органически сложившимся институтам, принципам и даже предрассудкам. Такое мировоззрение не исключает возможности прогресса, но лишь такого, который следует правилу «семь раз отмерь, один раз отрежь».

Впрочем, жандармский вариант консерватизма не заставил себя ждать: он оформился чуть позднее в трудах Жозефа де Местра, одно время посла Сардинии в Санкт-Петербурге. Его вариант был охранительным, реставраторским и утопическим, то есть исходно идеологическим — он выступал за строго иерархическую структуру общества, где каждое сословие знает свое место и не вмешивается в дела вышестоящих инстанций. Я всегда подозревал, что умеренный консерватизм Берка и реакционная утопия де Местра — вообще разные типы мировоззрений, объединяемые лишь сходством темперамента, хотя здесь нет места подробно анализировать эту разницу. В любом случае оба течения сильно перемешались в своем дальнейшем развитии и дали немало побочных ответвлений, но немногим сегодня придет в голову упомянуть де Местра в качестве своего духовного предка.

Вот, впрочем, несколько примитивная, но наглядная иллюстрация флангов мировоззренческого спектра, заодно демонстрирующая, что политическое сознание не дихотомично, а как минимум «трихотомично», даже если такого слова и не существует. Украина, обретя независимость, заменила исконно ассоциируемый с ее названием предлог «на» на «в», причем не только в украинском языке, но и в русском, родном для значительной части ее населения. Реакция, особенно в России, была очень неоднозначной, из общей массы можно выделить три основных типа. Первый, с энтузиазмом поддерживая независимость, принял такую поправку сразу и безоговорочно. Второй отказался наотрез и навсегда, на том основании, что это, дескать, наш язык, и не вам его исправлять. Третий, ориентируясь на речевую практику, отверг новое употребление просто потому, что оно для русского языка неорганично, оставив за собой право согласиться, когда практика с этой формой смирится. Первый тип — это явно якобинец, сторонник прогресса во что бы то ни стало, второй — «местрианец», а третий — «беркианец».

В реальности ставки, конечно, неизмеримо выше, поскольку речь обычно идет не о мелкой детали языка, а об устройстве человеческого общества. Поэтому споры о том, что такое истинный консерватизм, равно как и антипод этого мировоззрения, не затихают по сей день.

Эти дискуссии, однако, долгое время обходили стороной Соединенные Штаты, хотя там, как и везде и во все времена, жили и действовали люди разных взглядов, ибо в своей основе консерватизм и его антипод (которому я пока намеренно не даю названия) — это психологические типы. Оформляться как организованное мировоззрение консерватизм здесь начал сравнительно поздно, в середине прошлого века, когда на арене появился Уильям Бакли, основатель и многолетний редактор журнала National Review. С тех пор американский консерватизм разветвился в широкий спектр мнений, зачастую несовместимых друг с другом, так что внутренняя полемика бывает еще более ожесточенной, чем спор с прямыми оппонентами. В только что опубликованной книге Патрик Аллитт предлагает очерк этой эволюции.

В самых общих чертах, на уровне психологии, консерватизм исходит из предположения, что человеческая природа есть нечто фиксированное и не обязательно благотворное, и потому подлежит обузданию с помощью социальных институтов, в том числе религиозных. Противники этого взгляда полагают, что эту природу можно реформировать и что социальные институты как раз и призваны быть орудием такого совершенствования. У реформаторов всегда были проблемы с самоназванием — традиция линейного спектра, против которой у меня есть возражения, именует их «левыми». В США их, со времен «нового курса» Франклина Рузвельта, называли «либералами», но это мало способствует ясности, потому что либералами в Европе традиционно именовали предшественников нынешнего американского либертарианства, и там это название сохранилось до сих пор. Сами левые умеренных убеждений предпочитают именовать себя «прогрессистами» — в отличие, скажем, от прямых социалистов.

В целом консерваторов объединяет приверженность принципам свободы рынка, однако в области социальных отношений и морали они выступают с охранительных позиций, полагая, что расшатывание устоев ведет к дестабилизации. В начале 70-х годов, в дополнение к единомышленникам Бакли, возникли так называемые «неоконсерваторы» — разочаровавшиеся троцкисты, ушедшие далеко вправо. В стане прежних консерваторов они всегда были под подозрением как носители скрытых «либеральных» идей, вроде марранов и морисков, изгнанных в свое время из Испании. Самые подозрительные создали особую фракцию так называемых «палеоконсерваторов», группирующихся вокруг журнала American Conservative.

Либертарианцев сегодня традиционно причисляют к правым, в том числе в России, и это вызывает у меня некоторое недоумение. Либерарианство на самом деле покрывает целый диапазон взглядов — экономист Милтон Фридман, один из самых известных его представителей, называл себя либералом, а Фридрих фон Хайек отказывался считать себя правым. Тот факт, что многие либертарианцы придерживается в социальной политике позиций, близких к консервативным, не отменяет принципа максимальной свободы, провозглашенного в работах Джона Стюарта Милля, а назвать его правым — значит полностью обессмыслить всю классификацию.

На мой взгляд, в мировоззрение многих консерваторов, не вполне оправданно возводящих свое происхождение к Берку, встроено непреодолимое противоречие: быть приверженцем рыночной свободы и одновременно придерживаться охранительных позиций в социальной сфере практически невозможно. Известный австрийский экономист Йозеф Шумпетер охарактеризовал основной принцип капитализма как «созидательное разрушение» — само понятие прогресса неразрывно связано с историей капитализма. Нельзя заставить джинна выполнять желания, продолжая держать его в бутылке.

На практике американский консерватизм в его самом популярном проявлении сегодня во многом свелся к полемике с левыми по поводу права на аборты и однополые браки. Это не отменяет его интеллектуальных корней, но вряд ли и Эдмунд Берк, и Джон Стюарт Милль имели в виду именно такое развитие событий.

Книга Патрика Аллитта — лишь последняя из длинного списка, а вот история русского консерватизма пока никем не написана; она в любом случае печальнее и короче американской и мало увязывается с фактами реальной жизни. Традиционно отечественный консерватизм всегда тяготел к крайностям де Местра, Берк в нем практически не оставил следа, да и не был особенно известен в России. Реакционный эстетизм Константина Леонтьева был еще достаточно абстрактным, но практическая программа Ивана Ильина явно заигрывает с фашизмом. Умеренный консерватизм с достаточно твердой платформой в России в канун революции так и не сложился — сборник «Вехи» был симптомом испуга раскаявшихся левых, которые метнулись вправо куда резче, чем впоследствии американские неоконсерваторы. Октябристы и кадеты, представлявшие накануне революции умеренные консервативные и либеральные силы, не имели шансов на успех в обществе, предельно поляризованном снизу доверху. Амплитуда политического маятника была в России слишком широка и в конечном счете сорвала его с шарнира. Бессмысленно гадать перед лицом состоявшейся истории, и тем не менее подмывает: что произошло бы, читай русская просвещенная публика поменьше де Местра и Маркса и побольше Берка и Милля?