Алексей Цветков / 7 сентября

Норма и узус

Свобода была дарована, как это испокон принято, в приказном порядке. Министерство образования и науки Российской Федерации обнародовало список «грамматик, словарей и справочников, содержащих нормы современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации». Утруждать себя разъяснениями, почему в качестве образца отобраны именно эти справочные издания, а не другие, министерство не стало — на то оно и министерство, чтобы приказывать, а не оправдываться перед холопами.

Приказ, надо сказать, вызвал массу разговоров в строю и даже поднял волну почтительного возмущения по поводу некоторых предлагаемых норм, своеобразный бунт на коленях. Никто, однако, не заметил самого поразительного: впервые, может быть, за всю историю человечества, министерство постулировало в качестве государственного не реально существующий язык во всем его богатстве и многообразии, а искусственный диалект этого языка, насчитывающий от силы несколько тысяч тусклых слов и созданный подьячими для нужд подьячих.

Но об этом парадоксе — чуть позже, а пока что о почтительном возмущении. Отобранные в качестве образца издания содержат варианты произношения и грамматики, а к вариантам мы как раз не привыкли, потому что заходить надо либо строго с правой, либо строго с левой, иначе строй сбивает. Слова «договор», «йогурт», «по средам» отныне разрешается произносить с двумя альтернативными ударениями. Слово «кофе» может, по желанию пользователя, склоняться как в мужском, так и в среднем роде. И другие подобные нововведения, ниспровергающие основы мироздания — возмущение масс, как на страницах прессы, так и в недрах интернета (который, кстати, теперь приказано писать с заглавной буквы), было изрядным, хотя с пикетами на Тверскую, кажется, никто не выходил.

Отчасти возмущение было вызвано недостатком наблюдательности. Некоторые из вариантов, ныне визированных министерством, попадались в справочных изданиях и раньше, в том числе пресловутое «кофе», а также «по средам» и «одновременно». Те, кто следил за «Словарем-справочником для работников радио и телевидения», одно время эталоном для упомянутых работников, наверняка замечали там сущие нелепости, когда в очередном издании одно из альтернативных произношений выпадало из числа дозволенных, притом обычно самое привычное, а потом вдруг вновь появлялось. Слово «инспектора» во множественном числе одно время предписывалось произносить именно так, с окончанием «а», но в следующем издании с либерализмом покончили, и появились более консервативные «инспекторы».

Совершенно очевидно, что с реальными изменениями в реальном языке этот административный восторг не имел ничего общего. Просто менялась редакционная политика в зависимости от взглядов того или иного филологического начальника. Тем не менее, немытым массам не оставалось ничего иного, кроме как повиноваться — по крайней мере до начала 90-х, когда филологическая диктатура обрушилась вместе с большевистской, хотя бы на время.

Нынешний приказ направлен не столько на СМИ, сколько на сферу образования, которой ведает упомянутое министерство. Главным результатом такой политики является не «правильное» словоупотребление и произношение, которого ни в каком живом языке не существует, а выработка подобострастной позы перед лицом филологической диктатуры и высокомерия по отношению к постулированным невеждам. К сожалению, судя по реакции значительной части аудитории на «либеральный» министерский приказ, эта последняя задача успешно выполняется.

Существуют два альтернативных подхода к языку — с точки зрения нормы и с точки зрения узуса, то есть речевой практики той или иной группы его носителей. Из этих двух на объективность с лингвистической точки зрения может претендовать только второй. Лингвистика, как и физика, не предписывает законов своему предмету, а лишь пытается выявить существующие. В свое время Генеральная ассамблея американского штата Индиана попыталась законодательным путем ввести значение числа ∏ как 3,2 — к счастью, эта инициатива провалилась.

Никакой реальный язык не имеет встроенной нормы, его лексика состоит из простой совокупности всех слов, имеющих хождение среди его носителей, а грамматика — из совокупности подразумеваемых этими носителями правил, которые учеными выявляются в ходе исследований. Живой язык всегда состоит из множества диалектов, как правило незаметно перетекающих один в другой, и никакого главного, «истинно-русского», среди них нет. «Главным» диалект становится из политических, а не из научных соображений.

Тут как раз пора сказать пару слов о так называемом «литературном» языке. В русском этот искусственный имперский диалект создан на основе московского «акающего» произношения, а его лексический запас строго ограничен словами с минимальной эмоциональной и региональной окраской. Ни один уважающий себя писатель или поэт пользоваться этим продуктом административного творчества не станет, и к реальной лингвистике он не имеет никакого отношения.

Можно задаться вопросом: а что, собственно, дурного в том, что всех обучают по единым правилам, разработанным в кремлевском мозговом центре грамотными людьми? Я уже отмечал, что это приводит к позе подобострастия и презрения, никак не оправданной реальными лингвистическими фактами. К сожалению, ущерб этим не ограничивается. В качестве иллюстрации можно сравнить словарный запас русского языка с английским, в котором, характерным образом, отсутствует филологическая жандармерия и понятие «литературного» языка.

В современных полных словарях английского языка число словарных статей, так называемых «гнезд», достигает 500 тысяч, а самый полный Большой Оксфордский, составленный диахронически, то есть с включением всех слов, когда-либо употребленных в письменном виде, сегодня содержит около миллиона. В последнем Большом Академическом русском — чуть больше 130 тысяч. Если вспомнить, что у Даля (который ни о каком литературном языке понятия не имел) их было больше 200, становится очевидным, что за непреодолимое желание ходить строем мы платим богатством языка. В живом русском языке слов наверняка ненамного меньше чем в английском, но словари этого не отражают, и средний человек, гордящийся своим образованием, за всю жизнь не приходит в соприкосновение и с десятой долей своего великого языкового наследия.

Отдельно стоит поговорить о функции языка: в реальности она в основном ограничивается коммуникативной — только с этой точки зрения и можно говорить о правильности языка, правильный язык обеспечивает максимальную точность взаимопонимания. Упор на литературность языка и на некие нормах, вырабатываемые органами, которые узурпируют управление языком из самопровозглашенного центра, будь то министерство в Москве или батискаф в глубинах Байкала, подчиняет коммуникативную функцию политической, и тем наносит языку дополнительный урон. Английский язык существует в нескольких ипостасях, вполне открытых для взаимного понимания, и Лондону сегодня не придет в голову диктовать грамматику, орфографию и произношение Нью-Йорку, Сиднею, Дели или Найроби. Москва, однако, по-прежнему считает себя держательницей контрольного пакета акций и полагает себя полномочной диктовать правила языка его носителям в любом уголке земного шара. Ей бы немного поинтересоваться хотя бы печальным французским опытом.

Несмотря на отсутствие державного контроля, никакой анархии в английском языке не возникает. В частности, нормы произношения в современном американском английском нет, но работникам вещания рекомендуют придерживаться так называемого «среднезападного», понятного для всех, хотя у комментаторов можно встретить особенности южного, калифорнийского или афроамериканского — к ним требования не такие жесткие. Что же касается норм, то существует известный «Чикагский учебник стиля», который, однако, не указ таким газетам как New York Times или Washington Post, выпускающим собственные руководства. Никакого эффекта вавилонской башни это не производит.

Грамотный человек отличается от неграмотного вовсе не тем, что сидит на цепи литературного языка и строго выполняет указания министерства. Грамотный человек отличается чувством стиля и хорошо понимает, к какому в каких обстоятельствах прибегать. На чистом литературном он, как правило, говорит только в милиции.

Тургенев, воздавая хвалу родному языку, в числе прочего называл его свободным, и в его времена это было еще в какой-то степени верно. Если же настаивать на точности, то свободен только узус, а норма — это царство принуждения. Чем больше таких инструментов принуждения мы уступаем правительству, тем усерднее нам маршировать на плацу.