Женя Снежкина / 4 сентября

Размышления о свободе за рюмкой валидола

В середине минувшего августа моя пятнадцатилетняя дочь должна была поехать в Лондон и прожить там без малого две недели одна-оденешенька. Эта поездка была дня нее вымечтанной, долгожданной, важной. С самого начала участие взрослых не планировалось — в конце концов, это был ее город, с которым у нее должны были возникнуть собственные отношения. Ей нужно было самой, без провожатых, походить по этим улочкам, потрогать стены домов, сопоставить свои ощущения с тем, что писали об этом городе Шекспир, Диккенс, Конан Дойль, Уайлд, Стивен Фрай, Терри Прачетт, Джоан Роулинг, наконец. Произведения этих авторов были ею уже давным-давно прочитаны и перечитаны, но не хватало главного — свидания вживую.

Когда все необходимые бумаги были подписаны, получена виза и куплен билет, моя девочка села на автобус и поехала встречаться с городом, о котором так долго мечтала. А я осталась пить валидол, трястись от страха и размышлять о свободе. О том, что мы как-то привыкли думать о ней в смысле ее приобретения, в крайнем случае отстаивания. По молодости мы свободу получали, а вот теперь настала очередь ее отдавать. Материнство стало для меня границей между обладанием собственной свободой и распоряжением чужой. С той стороны, когда ты еще молод, рвешься на волю, требуешь отпустить тебя автостопом в Питер, кажется, что вот там, на свободе, вне родительской опеки — настоящая жизнь. Там друзья, общие интересы, разговоры до одури, там ты равен себе и другим. А теперь, по эту сторону, кажется, что настоящим спутником свободы является смерть. Кажется, что без твоего зоркого пригляда, без твоего присутствия обязательно случится что-то плохое и ребенок не справится с ситуацией. (Не сможет объясниться и купить себе еды?! Сломает ножку?! Заблудится?!). Я пыталась себя уговорить: у дочери есть страховка, набор «пожарных» телефонов лондонских приятелей, к которым можно обратиться, она знает английский, кроме того она в еще более нежном возрасте стала жертвой разбойного нападения, но выдержала, пережила, с чувством самосохранения и адекватностью у нее все в порядке… И все равно от страха и волнения у меня у меня зуб на зуб не попадал.

Я всегда училась контролировать ситуацию, принимать решения и нести за них ответственность. И тем тяжелее и горше мне заставить себя отказаться от контроля и ответственности (крамола, да!) за жизнь самого дорогого, что у меня есть на белом свете. Меня никогда не учили давать свободу, отдавать часть ответственности за человека ему самому, наоборот, «мы в ответе за тех, кого приручили» — вот был универсальный девиз родителей. И кто бы знал, как мучительно тяжело осознавать — нет, не мы. Человек сам должен научиться отвечать за себя. Твое дело снабдить его инструментарием, научить всему, что знаешь сам, безоговорочно любить и принимать — и отпустить. Иначе он сам никогда не узнает, что такое свобода, как это, когда ты равен себе и другим.

Важно осознавать, что вопреки общественному представлению о взрослении как о некотором процессе, который находит отражение во внешних событиях (окончание образования, брак, рождение детей), взросление — это в первую очередь эмансипация. Без этого необходимого ингредиента физический рост и даже попадание в социально одобренные стандарты «взрослости» не будут наполнены психологическим содержанием. Сколько мы знаем глубоко инфантильных сорокалетних людей? Ужасно интересно наблюдать, как желание свободы постепенно копится в ребенке, как он все реже и реже испытывает потребность обращаться за разрешением, научается самостоятельности. Но вот наступает момент, когда нужно его отпустить: даже не формально, формально я буду нести часть ответственности за свою дочь до ее совершеннолетия, а эмоционально, на уровне, который доступен только нам двоим. Я прожила это тяжело. Как будто пришлось резко удлинить ту нить, которая связывала нас. Я не спала ночами и забрасывала ее тонной панических смс. Я плакала. Я напряженно рассматривала в Googlе maps каждую улочку, по которой, по моим представлениям, должна была проходить моя дочь, как будто от того что я туда смотрю, она появится на экране. И все-таки, отпустив ее, я поступила правильно.

Девочка вернулась. С ней ничего не случилось. Она увидела своими глазами все, о чем столько раз читала, побывала в театре «Глобус», Национальной галерее, вволю потусовалась в Кемпдене и влюбилась в Лондон еще сильнее. Она взахлеб рассказывала мне про свои маленькие и большие приключения, о впечатлениях и знакомствах, об окнах Биг-Бена, о хмурых караульных около Букенгемского дворца, которых достали туристы, об арабских и китайских лавочках с едой, об устройстве лондонского метро и это все, до самой последней мелочи отныне и навсегда будет составлять ее мир. Ее внутренний мир, не отягощенный моим влиянием. А ведь этого я и хотела. Поездка ее изменила: она стала еще свободней и самостоятельней. И мне нравится эта перемена. Более того, я стала больше ей доверять, как, надеюсь, и она мне. Я отдала ей то, что по большому счету мне никогда не принадлежало — ее свободу, а в ответ она дарит свое доверие — ценность, хранить которую в моей власти. Это самый лучший подарок, который она могла привезти мне из города своей мечты.