Падение Берлинской стены меня всегда оставляло равнодушным. 9 ноября 1989 года для меня 15-летнего не значило ровно ничего.
Не то чтобы я не знал к тому моменту о существовании опасной бетонной конструкции, с одной стороны покрытой граффити, а с другой — ощерившейся против населения, которое ее и возвело. В советских границах всегда удивляло именно это. От чужих, которые стремились сюда лишь в фильме «ТАСС уполномочен заявить», все защищались с прохладцей. В самом деле, кому мы тут нужны? Мы и себе-то не нужны. Но нет, не давали сбежать в первую очередь своим, и главным мотивом действующих рядовых лиц, полагаю, была банальная зависть — не уйдешь от судьбы, от осин, от этого серого цвета, под стать этому же небу. Будешь здесь — с нами, как мы, не лучше нас.
Но, знай я больше о Стене в 1989 году, и то, полагаю, пожал бы плечами. Неважно. Главное я уже знал еще ребенком. Все, что произошло 9 ноября, на самом деле случилось задолго до моего рождения, 13 августа 1961 года. Стена была, есть и остается — символом поражения, беспомощности, бессилия советской власти перед идеей свободы выбора. В тот момент, когда первый бетонный блок был погружен на первый грузовик в Восточном Берлине, все уже было решено и свершилось. Советская власть приступила к падению — тягучему, как в замедленной съемке, тяжелому, гипнотизирующему, мертвому. Стена падала 36 с лишним лет. Стена упала 20 лет назад. Стена все еще тут, лежит себе на ноябрьской земле, убрать бы то, что осталось.
Причина, по которой я в детстве, когда Стена еще падала, возненавидел Германскую Демократическую Республику, вероятно, была сродни чувству зависти пограничника при виде человека, отбывающего из Шереметьево в отнюдь не светлую неизвестность. Завидовал только он, остальные, как правило, тревожились, поскольку знали, что рая на земле не существует. ГДР с ее васильково-синими нейлоновыми пионерскими галстуками, пластмассовыми игрушками химически-теплых расцветок, невиданно яркой синтетической одеждой была тем, до чего всем детям СССР, что было совершенно очевидно, предстоит когда-нибудь дожить. И не хотелось доживать. Это была Ultima Thule советского мира, край положенных всем пределов, страна-граница в самой себе, граница рационального счастья против нерационального. Циркуль вместо серпа на гербе ГДР, который я помню едва ли не с пятилетнего возраста, напоминал мне именно это. ГДР с ее культом императора Фридриха, его тощей флейты и тощих солдат, прусских каналов и скучного лейпцигского фарфора, вызывала смесь зависти и омерзения. Все, что доходило до России из Восточной Германии в те годы, все, что отмечено тремя буквами DDR, мне казалось пересыпанным легкой навязчивой пылью.
Это были вести из почти настоящей жизни — но это «почти» невозможно было стряхнуть. Нет, Запад, о котором мы знали еще меньше, тоже не был настоящей жизнью — это было нечто по ту сторону реальности. Жизнь же здесь, как я ее помню, делилась на две части. Было настоящее, связанное с частной жизнью семьи: реальность, данная нам в ощущениях, и в силу этого оно не оценивалась, а текло. Было и другое настоящее. Я был почти защищен от него детством — на мое счастье, оно не наступило, поскольку Стена все же упала в 1989-м.
О ГДР и тем более о Берлине и его судьбе мы не знали ровным счетом ничего. Все мои представления о Стене и Стране Стены строились исключительно на интуиции, и они были безошибочны. Откуда я мог знать историю города, который я до сих пор не люблю так, как могут не любить только из детства? Так получилось, что я был, вероятно, самых юным из слушателей «голосов» во всем СССР. Я помню репортажи о вводе советских войск в Афганистан в 1979 году по «Голосу Америки». В пятилетнем возрасте, будучи по недосмотру на многие месяцы допущенным к бабкиному древнему радиоприемнику, я слышал в них лишь незнакомые слова, которых нельзя было прочитать в газетах. Но не помню, чтобы там говорилось о берлинском восстании июля 1953 года, о Бизонии и Тризонии, о Западном Берлине, о бравом унтер-офицере Эгоне Шульце и о людях, ежедневно стремившихся из царства циркуля туда, где заканчивался этот мир. Я не помню ничего из передач ни о «изюмных бомбардировщиках» воздушного моста, ни о «станциях-призраках» берлинского U-Bahn, ни о «Штази», ни о плане Маршалла, ни о «чекпойнте Чарли», ни о Темпельхофе и Тегеле, ни о речи Кеннеди «Я — берлинец!», ни тем более о Карибском кризисе — хотя помню, что что-то такое говорилось обо всем этом. Наверняка что-то слышал и о ГДР — но что мог понять пятилетний ребенок, кроме интонаций? Единственное, чем меня на самом деле тогда уже обогатили «голоса», был «Матренин двор», прочитанный как-то зимой в эфире целиком. Я не понял ни слова, но, думаю, я понял все, что мне хотел рассказать автор. ГДР же и ее история были той частью жизни, которую я и в том возрасте не мог считать своей, что бы о ней такое не говорили — свои ли, чужие ли, неважно. Чужое и чуждое изначально.
Через семь лет рухнули и ГДР, и тайны, и сама Стена. И черт с ней.
Что еще нужно было доказывать, когда строили эту Стену? Еще нигде и никогда мир не мог представить себе такого убедительного и внятного политического эксперимента. До 1953 году жители Восточного Берлина вообще не могли быть разделены на «восточных» и «западных» — временные удостоверения личности и в той, и в другой части города были единого образца. До 1957 года обе немецких марки имели фактически параллельное хождение в экономически едином городе, и лишь с этого года жителей Западного Берлина перестали пускать в Восточный под предлогом борьбы со шпионажем, а на деле — чтобы заблокировать доступ жителей Запада к инфраструктуре Востока и для борьбы с «черным рынком». Но жители Восточного Берлина по-прежнему могли бывать в той части города, которая стала затем Западом. Что разделила стена для берлинцев? Пенсионеров из Восточного Берлина, имевших родственников в Берлине Западном, пропускали через Стену без всяких виз: пусть себе смотрят, пусть общаются. Сам Восточный Берлин был до 1979 года отдельной территорией, имевшей к ГДР лишь косвенное отношение — на въезде в него из ГДР проверяли паспорта, берлинцы не участвовали в выборах аналога Верховного совета в ГДР, до середины 60-х не призывались в армию ГДР. Западный же Берлин вообще не был ни землей ФРГ, ни государством, ничем — просто место, где под оккупационным режимом живут простые немцы, такие же, как через забор, но предоставленные сами себе.
Фактически Берлин был городом, который в 1961 году лишили политической самостоятельности как столицы важнейшей страны Европы, и поставили в нем опыт. За восточную часть играл советский блок. За западную — западный. Чистое соревнование — с чьей стороны Стены будет лучше? Чья возьмет? В принципе, можно было бы и порассуждать о том, чья взяла — только это, повторюсь, неважно. С 1961 года в Западный Берлин без разрешения не пускали никого, кроме представителей союзного патруля и пенсионеров из ГДР. Всех, кто моложе, готовы были косить из пулемета и гноить в тюрьме за одно намерение сбежать. За предыдущие 19 лет сотни тысяч молодых и не очень граждан ГДР, бросив все прелести лучшей версии социализма из существовавших когда-либо, налегке покинули новую Германию, создававшуюся СССР. С 1961 года миллионы мечтали о том, чтобы сделать то же самое, проклиная родителей за то, что те не догадались сделать это до 13 августа 1961 года. В обратную сторону бежали единицы — революционеры-леваки из ФРГ, агенты КГБ, обманутые люди, исключения. Все было очевидно с самого начала, обсуждать — нечего. Сам факт возведения Стены разделил Германию уже после того, как послевоенное поколение Германии подверглось социальной селекции. Те, кто хотел чего-то от жизни за пределами карьеры и быта, стремились на Запад. Те, кто сделал себе карьеру уже в первые годы существования ГДР, — остались управлять теми, кто не успел. Окончательно упала Стена при банальных обстоятельствах, без участия и тех, и других. В 1989 году по смерти Яноша Кадара, изобретателя еще одной «человечной» версии советской власти, «гуляш-социализма», открылись границы Венгрии и Австрии. Толпы тех, кто не принадлежал к элите ГДР, устремились на границу с Венгрией в поездах и электричках: в СЭВ не было иных границ, кроме границы с СССР и с Западом. Это, увы, была чужая революция. Чтобы не столкнуться с обезлюдевшей страной, власти ГДР вынуждены были отказаться от расстрела всякого, кто решил перелезть Стену, пропуская в Западный Берлин тех, кто не хотел делать крюк через всю Европу или ждать два месяца. Через три дня желающих быть за пределами Стены насчитывалось три миллиона. Простая, понятная и, в общем, совсем негероическая история. После нее осталось лишь убрать с земли бетонный мусор.
Ну а что плохого было в этой ГДР на взгляд потребительского общества? ФРГ никогда не была страной счастливой и легкой жизни. Все наследие второй мировой войны, почти всю тяжесть и позор граждан Рейха в 40-х, все голодные дни 50-х, всю социальную ломку 60-х, депрессию, безработицу, антитеррористическую кампанию и социальную нестабильность в 70-х, ожидание ядерной войны в 80-х Западная Германия тянула на себе. Конечно, помогали. Но строили все сами — на пепелище, в существовании которого могли винить только себя и свою же власть 30-х. ГДР, объявив себе «социалистической нацией», примкнувшей к народу-победителю, жила хотя бы без этого горба. Тем более не назовешь счастливой жизнь Западного Берлина, оккупированного 40 лет города, который соседи через стену объявили «фашистским». Западный Берлин отвечал за всю Германию Второй мировой — почти в одиночку, не жалуясь, принимая от оккупационных войск вежливые советы и горький шоколад. И поныне физически тяжело ходить по этим кварталам, построенным в 70-х и несущим на себе этот странный отпечаток благополучия города-калеки, читаемый в архитектуре, в форме окон, в облике улиц, в самой географии, переполненной пустырями и одновременно тесной, душной. И сейчас, когда Берлин сделал вид города, открытого ветру, города ажурных конструкций из тонкой стали и стекла, города перспектив, пространств, немыслимых для старой Европы площадей и высот, он не стал другим, хотя и ужасно этого хотел бы.
По размышлению советского человека, о чем еще было мечтать жителям ГДР? Жили как за каменной стеной, и все было — от машин до книг, от Северного моря до гор, от средневековых городов до органной музыки в кирхах. Вот скажите, так почему они все стремились перелезть через Стену, буквально на тот свет?
Все вранье, что в СССР этого не понимали. Все в этой части обитаемого мира стремились наружу, даже не зная, что там. В 1989 году я и представления не имел о том, как выглядит достаток, богатство, обеспеченность, а если и знал — наверняка представлял себе что-то смутно напоминающее Восточный Берлин, но никак не Западный. Но я уже знал точно: Стена стоит в Берлине потому что, если бы там, на той стороне, не было бы ничего лучше того, что есть здесь, — ее бы не поставили. Будь я берлинцем — я бы не полез на Стену, побоялся бы. Но и счастлив с этой стороны не был бы. Стена рухнула не под давлением с той или другой стороны. Она упала, потому что невозможно было больше жить, делая вид, что все в порядке, что все еще образуется и устроится, что можно оставить свободу в стороне, в аптеке, отмеривая по гранам во избежание эксцессов, и рассчитать немецким циркулем по белой бумаге всю жизнь — без нее или почти без нее.
Рано или поздно такое строение, как бы тщательно не чертили, падает. Это не хорошо и не плохо, это есть. Но что тут праздновать? Почему Стену не снесли еще в 1961 году? Зачем ее вообще построили — при участии и по указанию моей страны? Как и здесь, и там, в Берлине жили люди все эти годы — без воздуха, без свободы, со Стеной? Что это с нами такое было, вспомните?