Одна из причин, которая не позволяет мне иначе как скептически относиться к идее «компактного сильного государства», стандартно противопоставляемого идее последовательного вытеснения и замещения госрегулирования частными институтами, — проблемы с сокращением государства как такового и сложности, возникающие в процессе таких изменений. Например я, как и все остальные граждане, уже более года с нескрываемым интересом наблюдаю за развитием скандала вокруг МВД, но, вопреки большинству, предполагаю, что реальный старт антикоррупционной кампании, которого от министра Рашида Нургалиева не требуют разве что надписями на заборах, ситуацию, сумбурно описанную капитаном Дымовским в ставших знаменитыми обращениях к народу РФ, Владимиру Путину, его коллегам и к врачам местной поликлиники, существенно ухудшит. Гипотеза моя основывается на том, что нынешнее состояние МВД — результат масштабной антикоррупционной кампании, начавшейся в 2003 году и затронувшей не только МВД, но и всю правоохранительную систему, да и власть в целом.
Собственно, Рашид Нургалиев и сменил Бориса Грызлова на посту главы МВД как исполнитель целой серии реформ, задачей которых являлось в первую очередь повышение управляемости системы после «лихих 90-х», когда она эту управляемость утратила. И, напомню, уже в 2004 году, во времена первого раунда «административной реформы» в правительстве РФ, слухов о грядущей реформе МВД было немало, отдельные источники даже цитировали положения законопроекта «О системе правоохранительных органов в РФ», соавтором которого, судя по всему, был сам господин Нургалиев, предполагавшие достаточно радикальное лечение язв полицейского департамента. Не буду останавливаться на этом проекте, который в теории предполагал замену милиции на федеральном уровне двухступенчатой системой органов полиции, достаточно поднять архивы, чтобы понять, что дело не в замене слова. Впрочем, нельзя сказать, чтобы МВД не было реформировано с отказом от принятия этого законопроекта в 2005 году. МВД в России — ведомство, которому везет на реформы: они там проводятся раз в три-четыре года начиная с 1991-го, в этом отношении ведомство напоминает наследника КГБ образца 1991 года — наверное, мало уже кто помнит, что нынешнее ФСБ — плод многократных реформ 1991–1999 годов, а не прямой наследник советской Лубянки. Последняя крупная реформа МВД на поверхности выглядела как создание Следственного комитета при МВД (не путать со Следственным комитетом при Генпрокуратуре, созданным в 2007 году, — исходно предполагалось их объединение, которого пока не произошло), но в целом изменилось в системе управления министерством довольно многое — уж в чем невозможно упрекнуть министра Нургалиева, так это в нежелании реформ. Да и Владимиру Путину невозможно предъявлять этот упрек: сегодняшние скандалы с милиционерами, записывающими видеоролики для власти, — прямое следствие реализации его реформаторских усилий.
Собственно, к нынешней ситуации и привело наложение друг на друга трех проводимых независимо реформ. Первую инициировал в 2003 году сам господин Нургалиев, сняв внутренние неофициальные ограничения в системе МВД на регистрацию правонарушений. Даже его предшественник Борис Грызлов не рискнул в 2002 году посягать на первый столп системы — возможность демонстрировать такую статистику собственной успешности в выявлении криминала, какую надо. Технически это еще с советских времен выглядело просто: рядовые сотрудники МВД старались регистрировать столько преступлений и правонарушений, сколько не могло повредить статистике их раскрываемости следственными органами. Именно поэтому о состоянии преступности в стране лучше всего следить не по показателям зарегистрированной преступности, а по количеству зарегистрированных тяжких насильственных преступлений, в том числе убийств, — их чрезвычайно сложно скрыть, в их регистрации в общем случае невозможно отказать. Естественно, что с 2003 по 2007 год статистика раскрываемости МВД преступлений несколько ухудшилась — ведь возможностей принципиально увеличить объем реально раскрываемых преступлений у МВД не было.
2007 год стал в этом смысле поворотным: в феврале Владимир Путин на одном из заседаний обрушился на МВД с резкой критикой, потребовав от министерства увеличить именно раскрываемость. С этого момента показатели преступности в России начали падать. В начале 2009 года мне уже приходилось в «Ъ» отмечать, что ничего похожего на рост преступности, вызванной резким ростом безработицы в 2008-м, и в помине не обнаружено — новые безработные оказались на редкость законопослушными гражданами и ближнего своего для сокращения расслоения по доходам грабить, судя по статистике, отказывались, предпочитая биржу труда. То же самое происходит и сейчас — ну, а что удивительного? МВД вынуждено реализовать распоряжение президента по повышению раскрываемости. Несколько расхолодившие следственные органы МВД послабления в работе «палочной системы» («палки» — количество раскрытых преступлений) в 2003–2007 годах ушли в прошлое: задачей органов внутренних дел с 2007 года вновь стало занижение регистрации преступлений при завышении их раскрываемости. Эффективность работы МВД всегда измерялась «палками» — подавляющее большинство эксцессов в системе МВД связано именно с ними, коррупция в основном — следствие «палок». Иначе же, как контролем статистических показателей, ни министерство подчиненнными, ни правительство министерством управлять не хотят и не умеют.
Наложите на происходящее еще и постоянные внутренние реформы в самом МВД — и вы получите почти то, что все объясняет: если главной задачей милицейского руководства является соответствие системе статистических ориентиров, а главной задачей рядового состава — упихивание реальности, довольно радикально отличающейся от статистики, в эту самую систему показателей, на выходе вы будете иметь постоянный невроз у всякого сотрудника МВД на любом уровне — от министра до участкового. Но этого было бы недостаточно для столь яркой картины, которую мы наблюдаем. На помощь пришло правительство, и, как всегда, с прекрасной идеей.
Те, кто считают, что в борьбе с коррупцией в системе охраны прав граждан и правосудия при Владимире Путине не сделано ничего, безбожно врут. Именно в 2002–2008 годах и в системе МВД, и в прокуратуре, и в судебной системе градус формальной нетерпимости к коррупции непрерывно повышался и в настоящий момент близок к точке кипения. Так, например, практически любой юрист даст однозначное объяснение причинам постоянно сокращающегося процента оправдательных приговоров в судах. Это — все та же «палочная» система, помноженная на борьбу с коррупцией. Многократное усиление «антикоррупционного контроля» в последние годы привело к тому, что всякий оправдательный приговор в России служит объектом формальной проверки: не взял ли судья, не дай Бог, взятку? Отказ от такого контроля, согласно административным правилам, также запятнает подозрением того, кто не стал проверять судью. Система работает и на «нижних этажах»: для представителей обвинения в суде проигранное дело — также почти обязательный повод для проверки: возможно, дело проиграно за взятку? Этого же нельзя исключить? А значит, надо предположить; проверка выезжает. Возврат судом дела на доследование в прокуратуру — то же ЧП: ага, возможно, это коррупция? Вновь все проверяются — и судья (в меньшей степени), и прокурорские работники. Но и МВД здесь несладко: возбудить дело и не довести его до передачи в прокуратуру для обвинения — это повод для проверки. Почему закрыто уголовное дело, не за взятку ли?
Если же учесть, что следователю всегда грозит уголовное дело самому — за незаконное уголовное преследование, то понятно, как в этой связи выглядит в последние годы жизнь сотрудника МВД на «низовом» уровне. Более половины своего рабочего времени он занят работой с документами, в которых он, с одной стороны, доказывает, что не является коррупционером, с другой — на низовом уровне подгоняет криминальную статистику к требуемым показателям. Записи Дымовского — отличная тому иллюстрация: внимательно слушая их, можно убедиться, что, собственно, о своей непосредственной работе, расследовании убийств (Дымовский, вообще говоря, возглавлял в Новороссийске подразделение по расследованию именно их), он не говорит ничего. Он живет в административном мире, мире борьбы с коррупцией и соответствия высоким статистическим идеалам, спущенным ему сверху на реализацию: понять его почти невозможно.
Если вам кажется, что такая борьба с коррупцией — специфика работы правоохранительной машины, вы неправы. Значительной составляющей административной реформы 2004 года было распространение принципов тотального контроля за возможным отступлением от буквы закона на всех уровнях власти. Разумеется, это повлияло на число коррупционных проявлений: оно выросло. Иначе и быть не могло: поскольку все ресурсы система немедленно переориентировала на антикоррупционные действия внутри себя (подавляющее большинство проверок одними органами других органов и всех органов без исключения — прокуратурой), ресурсов для исполнения непосредственных функций не остается не только в МВД, но и в большинстве других органов власти. Борьбой с коррупционерами сейчас во властных структурах РФ заняты буквально все — поэтому востребованные действия со стороны государства возможны преимущественно за взятку или — в порядке общей очереди. Скорость движения этой очереди напрямую зависит от накала антикоррупционной кампании, читай — числа проверок, занимающих время. Летом 2009 года объявление крупной проверки в любом подразделении федерального ведомства уже в 90% случаев приводило к его парализации на неделю-две.
Несложно понять, что станет сейчас следствием скандалов вокруг МВД. Начнется новая антикоррупционная кампания. Сотрудники МВД (в большинстве своем не имеющие времени не то что на работу — даже и на украсть) будут работать не только по субботам, но и по воскресеньям, праздников и отпусков при их дефиците кадров (а мыслимое ли дело — найти столько сотрудников на написание всех отчетов по проверкам, которых в процессе непримиримой борьбы с коррупцией каждый год становится вдвое больше) им теперь не видать. В оставшееся время они будут еще более халтурно выполнять «план» в рамках «палочной» системы, которую никто отменять не собирается. В определенный момент очередной сотрудник МВД, которого и так окружает реальность, описанная Гоголем в картинах обыденной жизни ада из «Ночи накануне Рождества» (дома он почти не бывает — пишет антикоррупционные бумаги), просветлеет улыбкой, достанет из стола стакан и конфискованную видеокамеру и начнет так: «Сегодняшний день есть день величайшего торжества. В Испании есть король!» И это лучше, чем если ему придет в голову пойти в супермаркет пострелять. Милиционер в России — человек, которого государство уже заранее лишило свободы, в том числе свободы что-либо сделать, изолировало от общества, чтобы он не совершил, не дай Бог, преступления, и после этого предложило охранять общественное спокойствие.
Конечно, можно говорить о том, что путь к «сильному компактному государству», по которому в случае МВД идут уже несколько лет, должен выглядеть иначе. Но — как иначе? Самореформирование административных структур почти всегда выглядит именно так, а борьба за реформы внутри себя крайне редко не приводит к появлению новых административных сущностей, которым немедленно находится «внепрофильное» применение, всегда ведущее к усилению давления государства на граждан. Устраивающий же, кажется, почти всех вариант выглядит совершенно негероически: в нем последовательно в силу внешних причин «отмирают» функции государства, а контроль над новыми секторами в силу своей слабости государство получить не может. Энергичные реформы 90-х были возможны в основном как строительство новых институтов на руинах. 20 лет спустя, боюсь, стоит уповать лишь на отсутствие энергии у реформаторов. Если все будет спокойно, невостребованное обществом госрегулирование продолжит отмирать: задачей государства будет лишь ликвидация мертвых ветвей самого себя и при необходимости — фиксация правил игры, в первую очередь в суде. То же, что останется, вряд ли будет «сильным» в понимании сторонников «Великой Державы», но о таком «минимальном государстве» можно было бы говорить без опаски.